Игорь Лощилов (loshch) wrote,
Игорь Лощилов
loshch

Category:

А. К. Крутецкий. Письма Николая Заболоцкого (1963)



Алексей Крутецкий

ПИСЬМА НИКОЛАЯ ЗАБОЛОЦКОГО


        На моем столе тяжелая папка с письмами выдающихся тружеников литературы, и она тревожит. Идет ясноглазое, новое поколение, и мы обязаны передать ему всё то доброе, благородное, чему учили нас славные наши писатели-современники.
        Несколько писем величайшего мастера слова, большого поэта, уже ушедшего от нас, Николая Алексеевича Заболоцкого, раскрывающих его взгляды на поэзию, отношение к читателю, критике, к попыткам начинающего писателя, мне хочется передать, особенно молодым людям.
        Глубокая мысль, целомудренность, благородство и строгая сдержанность чувств, свойственные классической поэзии, зазвучали с журнальных страниц в стихотворениях Заболоцкого, и мне захотелось ознакомиться с его творчеством ближе.
        В книжных магазинах, библиотеках стихов Заболоцкого не было, и я написал ему письмо с просьбой прислать его книги, если они у него имеются. Письмо я отослал в редакцию журнала «Новый мир». Я рассказал в письме о себе, ленинградском рабочем, о моей семье, горячо любящей литературу, и, наверное, мы, как взыскательные читатели, заинтересовали его...
        Вскоре я получил письмо от Николая Алексеевича, и оно было началом нашего знакомства.

        7 декабря 1953 г.
        Дорогой тов. Крутецкий!
        На днях «Новый мир» переслал мне Ваше письмо, которое меня взволновало и порадовало.
        Недавно я сдал в издательство небольшую книжку стихов. Если она будет напечатана, я Вам тотчас пошлю. Старых книжек у меня нет — они давным-давно разошлись. Посылаю Вам бандеролью мой перевод грузинского поэта-классика Важа Пшавела; этот поэт по-настоящему хороший и наверное будет небезынтересен и для Вас.
        Спасибо за Ваше письмо, — оно дорого для меня тем более, что я, подобно Вам, тоже прожил долгую жизнь и немало видел в ней всякого: и хорошего и дурного.
        Шлю свой сердечный привет Вашей жене и крепко жму Вашу руку.
        Н. Заболоцкий


        Прочитав книгу поэм Важа Пшавела, я высказал о ней свое мнение и попросил Николая Алексеевича рассмотреть одно из первых стихотворений моего сына.
        Скоро пришло ответное письмо.

        2 января 1954 г.
        Дорогой Алексей Константинович!
        Ваше второе письмо в Москве меня не застало: я уезжал в Грузию и возвратился домой только к Новому году. То, что Вы мне пишете, очень понятно и дорого мне, хорошо, что у нас есть такие семьи, как Ваша, и хотелось бы, чтобы таких семей было больше и больше. Я буду рад получить от Вас письмо о том, как отнеслась к Важа Пшавела и Ваша семья, и о том, какое мнение составили Вы об этом поэте, прочитав всю книгу. Мне кажется, этот писатель заслуживает нашего внимания по-настоящему. Вы говорите, что в этой книге присутствую я, — правда Ваша, но правда и то, что у меня с этим поэтом много точек соприкосновения: та часть, которой я присутствую в этой книге, входит в поэзию Важа Пшавела не по моему произволу, но потому что она — и его часть.
        Что касается стихов Вашего сына, то мнение мое таково. Хотя не чувствуется в них ни профессионального опыта, ни опыта длительной работы, которая сама по себе способна сложность привести к простоте, неясность — к ясности, внешний эффект заменить сдержанностью формы, хотя и нет еще всего этого в стихах, но в них есть другое: хороший человеческий росток поэтической мысли, и это главное. Взор любимой во много раз милей любого отраженного света, будь он самым величественным и эффектным с виду, — вот эта мысль, и это есть самое хорошее из того, что заключено в этом небольшом стихотворении. Особыми художественными достижениями оно не отличается, есть и ошибки фактические. Ведь луна блещет отраженным светом солнца, а не светом «над тобою проплывающих планет».
        Что можно сказать молодому поэту? Много ли людей, пишущих, печатающих, дали людям действительно ценное? Единицы. Но этих единиц не было бы, если бы не существовало тысяч пишущих. Поэтому я желаю Вашему сыну быть верным самому себе, а остальное покажет время. Качество человека не по его специальности измеряется. А с другой стороны: именно из таких семей, как Ваша, выходят писатели и ученые. Так было и будет.
        Поздравляю Вас, дорогой Алексей Константинович, с Новым годом, желаю здоровья и успехов. Передайте мои новогодние поздравления всей Вашей семье, которой я заочно любуюсь.
        Крепко жму Вашу руку и жду писем.
        Ваш Н. Заболоцкий


        В 1957 году в Гослитиздате вышел сборник стихотворений Николая Алексеевича, и он прислал мне его.
        Ознакомившись с поэзией и переводческими трудами Заболоцкого за тридцать лет, я получил возможность составить свое мнение о его творчестве и выразил его в обширном письме. Закончил я это письмо словами: «Великая чуткость и большая жестокость соединились в Вас. Думаю, как тяжело Вашим родным жить с Вами».
        И на это письмо я скоро получил ответ.

        13-го июня 1957 г.
        Дорогой Алексей Константинович!
        Ваши письма доставляют мне истинную, радость, и Вы не сердитесь, что я неаккуратно отвечаю на них. Виной тому моя не легкая жизнь, говорить о которой подробно нет смысла. Но если слово мое иной раз отзовется в иных душах — значит и радость есть в этой жизни. Знать, недаром жили Вы и Вашу жизнь, и недаром ворочали свое железо, если выросла Ваша душа, и живет, и покоя не дает, и отвечает таким трепетом на чужие, но родственные слова!
        Я-то знаю, что значит физический изнуряющий труд, знаю по своему опыту и потому ценю каждое Ваше слово так, как его надобно ценить. Дай боже Вам спокойной уверенности и глубокого душевного равновесия!
        Что касается моего портрета, то он шестилетней давности, и теперь я уже совсем не тот. А что касается характера моего, то Вы — прозорливец, что, впрочем, видно и по многим иным Вашим высказываниям.
        Крепко жму руку и шлю сердечный привет Вашей семье. Не забывайте меня!
        Душевно Ваш Н. Заболоцкий


        Подготавливая к печати книгу рассказов, я один из них послал Николаю Алексеевичу с просьбой прочитать. Он прочитал его и написал:

        24 сентября 1957 г.
        Дорогой Алексей Константинович!
        Благодарю за присылку рассказа. Я прочитал его с вниманием и удовольствием. Он написан в спокойной, повествовательной манере, без нажимов, без голой проповеди, но полон внимания и доброжелательства к маленьким людям, изуродованным старой жизнью очень подкупает, рассказ наводит на мысли, запоминается. Начало хорошее! Буду теперь ждать Вашей книги.
        В том, что Вы начинаете печататься в немолодом возрасте, есть и хорошая сторона: не наделаете тех глупостей, которых не может избежать самонадеянная молодость. Да и соблазны жизни не так действуют на воображение. Итак, поздравляю Вас с удачным зачином, желаю хорошего здоровья и работы.
        Сердечный привет Вашей семье. Возможно, что зимой буду в Ленинграде и тогда постараюсь разыскать Вас и повидаться с Вами.
        Ваш Н. Заболоцкий


        В одном из журналов была напечатана статья «О старом и новом в поэзии Николая Заболоцкого» и там же был напечатан мой рассказ. Экземпляр этого журнала я послал Николаю Алексеевичу, и вот что он написал в ответ:

        6-го марта 1958 г.
        Дорогой Алексей Константинович!
        Спасибо за журнал. Спасибо-то спасибо, а пожурить Вас я должен. Ну, как Вам не стыдно, зачем Вы позволили редакции так сокращать Ваш рассказ? Ведь даже неопытному читателю видно, как погуляли по этому рассказу редакторские ножницы! Для чего это Вам нужно было? Что Вы, в самом деле, печатного листа не видели, что ли? Эх, Алексей Константинович, не к лицу Вам это! Я рассердился на Вас и не скажу о рассказе ничего, пока не прочту его целиком.
        Что касается статьи обо мне, то она мне понравилась определенно. Там ножницы тоже гуляли. А в результате получилось, что статью писали как бы два человека. Один писал главные предложенья, и по ним видишь, что я вроде как бы дурачок. А другой писал придаточные, и по ним выходит, что я чуть ли не гений. Очень своеобразная статья!
        Автору главных предложений я мог бы сказать две вещи. Первое — о «холодке». Стихотворение подобно человеку — у него есть лицо, ум и сердце. Если человек не дикарь и не глупец, его лицо всегда более или менее спокойно. Так же спокойно должно быть и лицо стихотворения. Умный читатель под покровом внешнего спокойствия отлично видит все игралище ума и сердца. Я рассчитываю на умного читателя. Фамильярничать с ним не хочу, т. к. уважаю его.
        Второе — о стихах типа «Старая актриса». Тут автор кое в чем прав, безусловно. Но я об этом догадался еще в прошлом году и сделал для себя выводы.
        Я смертельно завален работой, потому и не писал Вам давно. Тут изд-во «Искусство» под маркой изд-ва «Заря Востока» выпускает к грузинской декаде двухтомник моих переводов грузинской классики. Горы корректур, которые никому доверить не могу. Около 70 листов. Освобожусь к апрелю.
        Что с Вашим сердцем? Я тоже старый сердечник, т. к. здоровье моего сердца осталось в содовой грязи одного сибирского озера. Два с половиной года назад был инфаркт, теперь мучит грудная жаба. Но я и мое сердце — мы понимаем друг друга. Оно знает, что пощады ему от меня не будет, а я надеюсь, что его мужицкая порода еще потерпит некоторое время.
        Ну, до свиданья, Алексей Константинович, крепче держитесь. Привет семье, жду Вашу книгу.
        Н. Заболоцкий.
        P. S. А ведь слово «раззанавесил» (в рассказе) нехорошо. Царапает.


        В 1958 году вышла в свет моя книга «Капля в море», с маленьким рассказом «Лицо девочки», посвященным Николаю Алексеевичу. Я радовался тому, что, может быть, доставлю хоть немного радости дорогому человеку, любимому поэту.
В ответ на отосланную мою книгу я получил вот это жизнерадостное письмо.

        15 августа 1958 г. Таруса
        Дорогой Алексей Константинович!
        Поздравляю Вас с выходом в свет Вашей книжки и дай бог, чтобы вслед за ней появились другие. Как бы то ни было, а выход первой книжки — праздник для автора, знаю по собственному опыту и потому радуюсь за Вас. Книгу я получил с опозданием — она лежала в Москве, я же второй месяц живу на Оке, в старом захолустном городке Таруса, который когда-то даже князей собственных имел и был выжжен монголами. Теперь это Захолустье, прекрасные холмы и рощи, великолепная Ока. Здесь жил когда-то Поленов, художники тянутся сюда толпами.
        Больше всего понравились мне рассказы: «Капля в море», «Касьян», «Наследство», «В степях Башкирии» (все пять вещей) и «Лицо девочки». Посвящение последнего чудесного рассказа тронуло меня, спасибо Вам.
        Ваша сила в пристальном внимании к людям, в мудром доброжелательстве, в любви к ним. Большие писатели прошлого завещали нам эти качества, но боюсь, что мы, современники, многое порастеряли по нашим трудным дорогам и часто пустой декламацией стараемся прикрыть собственную душевную беспомощность. Ваша книга, при всей ее скромности и некоторых очевидных недостатках, показывает Вас, как душевного писателя, а это самое важное и дорогое; все прочее в писателе — лишь добавочный, хотя и нужный багаж.
        К великому множеству книг, прочитанных мной, подчас умело и любопытно написанных, я никогда не вернусь, а «Каплю», «В степях Башкирии», «Лицо девочки» я перечитаю с охотой, мне с такими вещами легче живется, и в себя, и в людей верится больше.
        В чем Ваши слабости? В том, что чувствуется, что пишете Вы немного и не целиком погружены в это дело. Зная Вас по письмам, я понимаю, в чем причина, но читатель не вникает в наши обстоятельства, ему безразлично, пишете ли Вы в каморке под лестницей, уставший и изнемогший на работе, или же Вы сидите в бархатном кресле и макаете перо в золотую чернильницу. В этом жестокая сторона писательского дела. В Вашей манере чувствуется эскизность и порой думается: дать бы этому писателю время и возможность, он написал бы и глубже, и богаче, и красочнее. И еще маленькое замечание по поводу Ваших рукописных вставок в рассказе «Касьян». Ведь они не нужны, Алексей Константинович! От них веет авторскими обидами, а читателю это ни к чему. Имеющий уши и без них кое-что услышит.
        За всем тем я книжкой Вашей доволен. Доволен, и желаю новых удач. Хорошо бы Вам проститься с производством, с пружинками, да сесть за стол по-настоящему.
        Я усердно поработал летом и кое-что приготовил в печать. Возможно, что осенью буду в Ленинграде и позвоню Вам.
        Желаю здоровья и хорошей работы.
        Сердечный привет Вашей семье.
        Ваш Н. Заболоцкий.


        Однажды вечером слесари-сборщики нашего завода металлических изделий сидели в красном уголке, играли в домино. Кокарев — маленький, суетливый — зорко следил за противниками. Его партнер Толя Багров, большой, грузный, играл добродушно, неторопливо. Противники их — Балабанов и Яковлев, пожилые, степенные, играли молча.
        У старика Яковлева — сморщенное лицо, рыжие спутанные брови. Играя, он прищуривает глаза и почесывает седоватый щетинистый подбородок.
        На другом конце длинного стола, склонясь над шахматной доской, сидели Коля Добротин и Скворцов.
        Короткие волосы ежиком и торчащие брови делали Скворцова похожим на ежа. Он и действительно был колюч. На собраниях свою речь он начинал словами: «Если бы у нас не было бюрократов...»
        Образованных людей Скворцов недолюбливал за то, что все они советовали ему учиться. «А зачем мне учиться? — спрашивал Скворцов. — Я, малограмотный, за шесть месяцев дал шесть рационализаторских предложений. А вы сколько дали?»...
        Скоро придет директорская «Победа», кассирша с чемоданом в руке взбежит по лестнице, и в маленьком окошечке с матовым стеклышком зажжется свет.
        Я хорошо знаю этих рабочих и безошибочно могу сказать, чем каждый из них займется после получки.
        Кокарев купит плитку шоколада и отправится домой к жене и дочурке. Толстяк Толя, придя домой, переоденется, поест, жена завяжет ему галстук покрасивее и отправит его на занятия в вокальную студию при районном Доме культуры. Балабанов, связанный заботами о деньгах кассы взаимопомощи, домой уйдет одним из последних.
Яковлев, с получкой в кармане, выйдя на улицу, посмотрит направо, налево и потихоньку побредет в закусочную. Там он, не торопясь, выберет бутербродик с чем-нибудь остреньким, опорожнит небольшой стаканчик вина и пойдет дальше, до следующей закусочной.
        Так, очень медленно, он и будет приближаться к дому.
        Может, всю ночь просидит за столом Скворцов, думая о новом рационализаторском предложении, неумело вырисовывая чертежики. Его мысль, скованная малограмотностью, будет биться, как большая птица, заключенная в тесную клетку...
        За высокими книжными шкафами библиотекарь Сашенька просматривала картотеку. Рядом за столиками рабочие читали газеты, журналы.
        Я взял из шкафа журнал «Новый мир», нашел в нем стихотворение Заболоцкого «Жена» и подошел к играющим.
        — Перестаньте-ка на минутку щелкать костями и послушайте маленькое стихотворение, — обратился я к ним.
        — Что там такое? — поднял голову Скворцов. И все насторожились.
        Я прочитав это замечательное стихотворение о человеке, погруженном в свои мысли, в большую работу и не замечающем беззаветной преданности своей жены.

        Но коль ты хлопочешь на деле
        О благе, о счастье людей,
        Как мог ты не видеть доселе
        Сокровище жизни своей?

        Закончил я чтение. Первым отозвался Яковлев:
        — Вот как бывает. О чужих делах человек хлопочет, а свою жену не замечает.
        — А ты замечаешь? — засмеялся Кокарев.
        — Я ей все деньги отдаю... если остаются. И она сама пенсию получает, — рассердился Яковлев.
        — А если не остаются? — уколол Скворцов.
        — Кроме меня, видно, вы все своих жен на руках носите! — выкрикнул Яковлев и рассердился, встал из-за стола.
        Скворцов вздохнул и сказал, словно решил сложнейшую задачу:
        — Это и я могу подтвердить: стишок написан справедливо.
        Директорская «Победа» пришла, и все заторопились к окошечку кассы...
        На следующий день утром в цехе ко мне подошел Кокарев:
        — Скажи, почему такие стихи, как «Жена», не читают по радио?
        — Читают. Ты ведь стихами не интересуешься, не слушаешь, — прямо ответил я.
        Он хотел возразить, но подумал и пошел на свое место.
        В курительной комнате, опустив голову, сидел на скамейке Яковлев.
        «С похмелья!» — подумал я.
        При моем появлении Яковлев осмотрелся по сторонам и заговорил тихо:
        — Шестой десяток живу и думал, что стихи — одна забава. А вчера послушал про жену, получил деньги и один ни капельки не выпил. Купил бутылочку красного, четвертинку белого, конфеток взял и отправился домой. Сели с женой за стол. Она удивляется, что я трезвый пришел. Когда мы с ней по рюмочке выпили, я ей и говорю: «Прости меня, говорю. Много лет мы с тобой прожили, а кроме горя ничего ты от меня не видела». Она даже испугалась: «Никак, спрашивает, помирать собрался?» — «Нет, говорю, просто мысль такая пришла...»
        — А ты бы объяснил, откуда пришла эта мысль, — заметил я.
        — Не поймет! — махнул он рукой.
        — Почему же? Ты понял, а она не поймет?
        — Я в армии служил, от Ленинграда до Берлина прошел. А она всю жизнь — на ватной фабрике.
        — Теперь и на ватной фабрике жизнь не стоит на месте, — заметил я.
        — Оно конечно... Но всё равно не сумел бы я так объяснить, как в той книжке написано...
        Мне было жаль Яковлева, его жену. И в то же время радовало, что стихи поэта так сильно потревожили его душу.
        — Теперь шабаш! — сказал он, поднимаясь со скамьи. — Видно, пришла пора подумать, что дальше так жить не годится.
        Яковлев бросил окурок в урну и пошел к верстаку.
        ...Этим вечером мы, участники литературной бригады, вместе с библиотекарем Сашенькой составляли план наших выступлений с чтением стихотворений Заболоцкого в цехах в обеденные перерывы. А ночью я начал писать большое письмо Николаю Алексеевичу, хотелось рассказать ему о наших планах, о слесаре Яковлеве...
        Рано утром я пошел на завод и увидел на стенде газету, еще сырую от клейстера, родное имя в черной рамке: «Николай Алексеевич Заболоцкий»...
        Так и не увиделись мы с ним...

        Хоть не всеми любимый
        И понятый также не всеми... —

сетовал Николай Алексеевич на свою литературную судьбу в замечательном стихотворении «Это было давно». И больно, что он не дожил до нынешних дней, до всеобщего признания его творчества.
        Пусть эти письма, адресованные рабочему человеку, которого он так чутко понял и заботливо поддерживал, прочитают те, кому дорого замечательное наследие Николая Заболоцкого.

(Крутецкий А. К. Солнечная поэма: Рассказы. Л.: Лениздат, 1963, с. 125-138).
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 6 comments