Игорь Лощилов (loshch) wrote,
Игорь Лощилов
loshch

Categories:

Николай Заболоцкий. Птицы: Поэма (1933)

     

Николай Заболоцкий

ПТИЦЫ
Поэма

Памяти моего отца


Если строение голубя хочешь узнать ты — какие
жилы в нем есть, как крылья устроены, ноги,
как расположены органы в нем и, подвешены чудно,
между костей образуют они тройную фигурку, —
надобно прежде доску найти; острым рубанком
нагладко всю обстругать, натереть ее маслом,
дать на ветру повисеть, чтобы масло в древесные поры
плотно вошло и неровности все затянуло.
Дале свои приготовь, ученик, инструменты:
ванночку с дном восковым, чашку с водою прозрачной,
острых булавок кошель, бечевку, весы с разновесом,
руки начисто вымой и будь предо мной наготове.

Птицы, пустынники воздуха, жители неба!
Певчие славки, дрозды, соловьи, коноплянки!
Флейточки бросьте свои, полно свистать вам да щелкать.
Также и ты, дятел, оставь деревянный органчик.
Старый ты органист, твои мне известны проказы,
как о сухие сучки барабанишь ты клювом,—
гулко дрожит инструмент, дребезжащие звуки
Арр и Эрр по окрестностям ветер разносит.
После, я знаю, ты выберешь сук подлиннее,
звук получается тоньше, а третий урчит колотушкой.
О, деревянная музыка старого чистого леса!
Первый существ разговор, колыбель человеческой речи!

Будь же мне, дятел, свидетелем, также и вы, музыканты,
с птицами я не враждую, жертва моя не кровава.
Скуден мой разум, ногами к земле пригвожденный,
вы же по воздуху, чистые птицы, парите.
Ястребом быть я хотел бы, но тонки и немощны руки,
соколом быть я хотел бы, но тело летать не умеет,
был бы орлом я, но вместо орлиного клюва
мягкий мой рот в бороде шевелится косматой.
Птицы, откройте глаза мне! Птицы, скажите — откуда
вы появились? Какую вы носите тайну?
Как разгадать мне кукушки таинственной время,
азбуку ворона, голубя счет и гербовник?

Делай так, ученик, как я говорю. Приготовь свою доску.
Голубя навзничь рукой опрокинь. Маховые
перья вверх оттяни, закрепи на доске их винтами
так, чтобы крыльев вершины в углах оказались.
Дале две тонких бечевки возьми, завяжи на них петли,
петли на ножки закинь и концы закрепи на свободных
нижних углах, только смотри, чтоб бечевки
крепко натянуты были и тело не двигалось больше.

Вот он лежит перед нами — голубь, небесная птица,
гость колоколен, житель стропил деревянных.
Сбоку имеет он чистые синие крылья,
сверху головку в венчике тонкого света.
Ты же не бойся, но, руку в сосуд окуная,
перья и пух торопись ощипать на груди и на брюшке,
далее — скальпелем сделай надрез посредине
маленькой грудки, где киль возвышается длинный.
Славен киль в кораблях, острый могуч в пароходах,
крепко устроил его человек себе на потребу.
Как же, подумай, должны мы прославить легчайший,
маленький голубя киль — прообраз людского строенья!

Ну-ка, мальчик, придвинь свою доску. Но что там случилось?..
Ты побледнел и к окошку бросился. Чьи это крики
ветер донес до меня? Крики все громче и громче.
Птицы! Птицы летят! Воздух готов разорваться,
сотнями крыл рассекаемый. Вот уж и солнце померкло,
крыша пошла ходуном — птицы на ней. А другие
лезут в трубу. Третьи к стеклу прислонились,
кажут мне клювы свои, давят стекло, друг на дружку
прыгают, бьются, с криком щеколду ломают.
Птицы, чур меня, чур! Стойте, я сам! Подождите!
Ты, сорока, черт бы побрал тебя! Вечно
хочешь вперед заскочить. Перестань своим клювом дубасить!
Полно стучать по стеклу. Сломаешь стекло — не поставишь
новое, Ну-ка, пичужки, раздвиньтесь немного,
полно валять дурака. Вы, длинноносые цапли,
прочь подайтесь. Так. Убери свою лапу, ворона!
Как прищемлю — будешь» потом две недели,
словно безумная, каркать. Вот и открылось окошко,

Ну, залетайте живей! Вот там скамейки и стулья.
Вы, малыши: сойки, малиновки, славки,
сядьте вперед, чтобы всем было видно. Вороны,
дятлы, ястребы, совы, за ними садитесь. На спинки
Сядут пусть глухари. Ты, синица, садись на подсвечник,
зяблик, ты на часы, только стрелок не трогай. Придется
ширму еще пододвинуть, а то соловью и кукушке
некуда сесть. Сорока, потише ты с лампой!
Хоть и сверкает она, но в гнездо ты ее не утащишь.
Тише теперь. Пора продолжать нам работу.

Странное органов нам приоткрылось селенье:
дудочки, ветви, мешочки; одни красноваты, другие
сини, иные прозрачны... Меж ними тончайшие пленки
всюду проложены. Трубки стеклянный кусочек
ты отыщи, ученик, и, в отверстье трахеи засунув,
дуй осторожно в него. Видишь — прозрачные пленки,
как пузыри, раздуваются. Ну-ка, пичужки, скажите —
как на полете вы дышите? Воздух откуда берете?
Если бы не было в вас этих воздушных мешочков,
разве бы вы наверху не задохнулись от ветра?

Должно теперь нам разбиться на три отдельные группы,
Дятел в первой группе будет вожак. Пересмешник
будет в группе второй, цапля — в третьей. Смотра сюда, дятел.
В этой сумочке сердце лежит голубиное. В черные лапы
ножницы ты захвати и разрежь ими сумочку. Видишь —
вот оно — сердце! Пересмешник, ты красную печень
вынь, а за ней — селезенку. Теперь из утробы
вытянуть надобно зоб с пищеводом, кишки и желудок,
все разрезать, промыть и в ванночке к дну восковому
крепко пришпилить булавками, А где длинноносая цапля?
Ты, цапля, мозгом займешься. Возьми-ка головку покрепче,
кожу та ней заверни и сними, как перчатку. Смотрите,
череп уже обнажился. Теперь, чтобы кость же мешала,
нужно ее состругать — она не тверда. Начинай же!

Вот и окончены наши труды. Перед нами
голубя тонкий кости, органы, нервы, сосуды
кучкой лежат. Разрезанный ножикам острым,
голубь больше не птица и вместе с подругой на крышу
больше не вылетит он. Даже если бы мы захотели
органы снова сложить и привесить к костям, и сосуды
так протянуть, чтобы кровь побежала по жилам,
мускулы так сочетать, как прежде они сочетались,
чтобы все тело прежний приняло вид,— и тогда бы
голубь не ожил... Бессильна рука человека —
то, что однажды убито,— она воскресить не умеет.

Если бы воля моя уподобилась воле Природы,
если бы слово мое уподобилось вещему слову,
если бы все, что я вижу — животные, птицы, деревья,
камни, реки, озера,— вполне однородным составом
чудного тела мне представлялись — тогда, без сомненья,
был бы я лучший творец, и разум бы мой не метался,
шествуя верным путем. Даже в потемках науки
что-то мне и сейчас говорит о могучем составе
мира, где все перемены направлены мудро
только к тому, чтобы старые, дряхлые формы
в новые отлиты были, лучшего вида сосуды.

Сядем, птицы, за стол. Ужинать будем: Останки
голубя кушайте, вороны! То, что вверху ворковало,
пусть вам на пользу послужит. Вы, перепелки, овсянки,
клюйте крупу — воя она. Прочие птицы,
вот вам лукошко червей и гусениц полная миска.
Видите, как извиваются? Эти, с мохнатою спинкой,—
очень вкусны. Эти как будто колбаски
нитками в разных местах перетянуты. Длинные рожки
эти вперед выставляют. А те на хвосте и головке
прочно стоят, образуя высокую дужку.
Славные это созданья! Клюйте их, рвите, крошите!
Нам же неси, ученик, жирное мясо коровы.
Славно оно уварилось, и суп получился чудесный.
Также и хлеба нарежь, и луку насыпь на тарелку,
перцу поставь, чтобы сразу согрелся желудок.
Чуть не забыл! Посмотри-ка, на полке за ступкой
в сером пакетике должен еще оставаться
старый пучок чесноку. Есть? Тащи его, мальчик.
Эту головку тебе, эту мне. Начинай же.

Тихий закат над землёю повис. Красноватые пятна
на пол ложатся от стекол. Таинственный отдых природы
близок. Мальчик, открой-ка нам дверь и вечернюю шляпу
дай мне с гвоздя. Привет тебе, ясный мой вечер,
вечер жизни моей, старость моя! Скоро-скоро
лягу и я отдохнуть, и над вечной моею постелью
пусть плывут облака, и птицы летят, и планеты
ходят своим чередом. И чем ближе мой срок, тем все больше,
птицы, люблю я вас. Малые дети Вселенной,
крошки, зверушки воздушные, жизни животной кусочки,
в воздух подъятые, что вы с таким беспокойством
смотрите все на меня? Что притихли? Давайте-ка вместе
выйдем отсюда и солнце проводим на отдых.

Ну, шагайте, дети мои. За большим вечереющим лесом
село светлое солнце. Лучи из-за края земного
чуть долетают до облак. Верхушки вечерних деревьев
в красном сиянье стоят. Облаков золотые фигуры,
тихо колеблясь и форму свою изменяя,
медленно движутся в воздухе. Вон голова исполина,
вон воздушная лошадь. За нею три облака, слившись,
Лаокоона приняли форму. А там, возле леса,
движется облачный всадник, и ветер ему отделяет
голову с правой рукой и на запад тихонько относит.

Вечер, вечер, привет тебе! Дятлы и грузные цапли
важно шагают рядом со мной. Перепелки,
славки, овсянки стайками носятся, то опускаясь,
то поднимаясь опять, и вверху над моей головою
звонко щебечут. Малиновка, стаю покинув,
вдруг на плечо уселась и мягкой своею головкой
прямо к щеке прислонилась. Дурочка, что ты? Быть может,
хочешь сказать мне что-нибудь? Нет? Посмотри-ка на небо,
видишь — как летят облака? Мы с тобою, малютка,
тоже, наверно, два облачка, только одно с бородою,
с легким другое крылом — и оба растаем навеки.

Вот и дороге конец. На холмик зеленый поднявшись,
дальше мы не пойдем. Маленький краешек солнца
виден отсюда еще. Ну, мои дети, прощайте.
Спать, спать пора. Завтра чудесное утро
выйдет на землю, и солнце, умывшись росою,
в гнезда ваши заглянет и лучиком тонким откроет
чистые ваши глаза! И вот поднимается стая,
с шумом крыла распахнув, с криком уносится к лесу,
словно прощаясь со мной. И вослед ей другая взлетает
прямо от ног. Прощайте, прощайте! И третья,
прыгнув с земли, отделяется в воздух. Все дальше и дальше
птицы летят, и солнце косыми лучами
их заливает и в розовый красит оттенок.

Только малиновка все еще тут. Глупая птичка!
Что ж ты осталась? Иди в мои руки, малютка!
Разве не видишь — ночь подходит. Люди и те уж ложатся
спать — кто на полатях, кто на большом сеновале.
Звери в берлогах легли, коровы в стойлах дремлют.
Ходит Сон по дворам, в окошки глядит, все-то смотрит:
«Кто тут не спит еще? Я вот его!» Караульщик
все в колотушку стучит: «Тук-тук-тук!» Знаешь, птичка,
руки вытяну я, ты с ладошки подпрыгни и быстро
стаю лети догонять. Хорошо? Ну, готово, лети. Полетела.

Ходит сон по дворам... Земля моя, мать моя, лягу —
скоро лягу и я в твои недра. Тогда, как ребенку,
сказочку эту мне расскажи. Ходит Сон по дворам...
                                                                                 Все-то ходит,
все-то смотрит: «Кто тут не спит еще? Я вот его!»...
                                                                                 Только эти,
эти только слова, и больше ни слова не надо...

Ходит Сон по дворам… Земля моя, мать моя, знаю
твой непреложный закон. Не насильник, а умный хозяин
скоро придет человек, и во имя всеобщего счастья
жизнь перестроит твою. Знаю это. С какою любовью
травы к травам прильнут! С каким щебетаньем и свистом
птицы птиц окружат! Какой неистленно прекрасной
станет Природа! И мысль, возвращенная сердцу, —
мысль человека каким торжеством загорится!

Праздник природы, в твое приближение — верю.

                                                                            1933

       Впервые в редакции 1936 года, сохранившейся в архиве Н.Л. Степанова: Москва, 1968, № 8, с. 59-63.
       Два фрагмента были напечатаны в 1937 году в статье Н. Л. Степанова «Новые стихи Заболоцкого» («Литературный современник», 1937, № 3, с. 210-218): «Земля моя, мать моя, знаю…» > «…каким торжеством загорится!» (с. 213) и «Птицы, пустынники воздуха, жители неба!» > «..дребезжащие звуки / Арр и Эрр по окрестностям ветер разносит» (с. 218). В собрании сочинений поэма напечатана в более поздней редакции, без посвящения и последних девяти стихов (Заболоцкий Н.А. Собрание сочинений: В 3-х т. Сост. Е.В. Заболоцкой, Н.Н. Заболоцкого, предисл. Н.Л. Степанова, примеч. Е.В. Заболоцкой, Л. Шубина. Т. I. М., 1984, с. 412-417). В промежуточной редакции: вместо «жизнь перестроит твою» — «жизнь он устроит твою».
       Поэма была написана в марте 1933 года. «Перепечатанный текст поэмы Николай Алексеевич отдал Н.Л. Степанову, чтобы тот прочитал и устроил в журнал. Под заголовком было посвящение: “Памяти моего отца”. Тем самым Николай Алексеевич удостоверял, что прототипом героя поэмы, старого естествоиспытателя, был его отец — агроном Алексей Агафонович. Спустя какое-то время Заболоцкий с женой пришел к Степановым и снова просмотрел текст — сделал небольшие исправления, снял посвящение и заменил лирический конец поэмы <…> Поэма “Птицы” долгое время лежала в редакции журнала “Звезда”, но так и не была напечатана» (Заболоцкий 1998, с. 203-204).
       Тем не менее, «Птицы» фигурируют в литературном доносе Лесючевского: «В 1937 г. при полной, активной поддержке Горелова Заболоцкий пытался опубликовать в “Звезде” стихотворение “Птицы”. Это — несомненно, аллегорическое произведение. В нем рисуется (с мрачной физиологической детализацией) отвратительное кровавое пиршество птиц, пожирающих невинного голубка. Таким образом, “творчество” Заболоцкого является активной контрреволюционной борьбой против советского строя, против советского народа, против социализма. <…> Н. Лесючевский, 3/VII 38 г. “О стихах Заболоцкого”, по заказу органов НКВД» (Заболоцкий 1998, с. 556).
       С. Г. Семёнова отмечает, что в «Птицах» «звучат вполне нормально-природные интонации примирения с законом пожирания, резко контрастирующие с обычным Заболоцким» (Семенова С. Русская поэзия и проза 1920-1930-х годов: Поэтика — Видение мира — Философия. М., 2001, с. 243).
       Ритмико-интонационный строй поэмы, написанной «намеренно небрежным» гексаметром, где «5-стопные строки примешиваются к 6-стопным в немалых количествах» (Гаспаров М.Л. Метр и смысл: Об одном из механизмов культурной памяти. М., 2000, с. 222) и отчасти образная система восходят к стихотворению В.А. Жуковского «Овсяный кисель» (1816), которое представляет собой «опыт перевода с аллеманского наречия» идиллии немецкого поэта И.-П. Гебеля (1760 — 1826) «Das Habermuss» (Жуковский В.А. Сочинения: В 3-х томах. Т. 2: Баллады. Поэмы. Повести и сцены в стихах. М.: Художественная литература, 1980, с. 209-212), перекликающейся, в свою очередь, с стихотворением Гете «Метаморфоза растений» (1798). М.М. Бахтин писал: «Еда и питье носят в идиллии или общественный характер, или — чаще всего — семейный характер, за едой сходятся поколения, возрасты. Типично для идиллии соседство еды и детей (даже в “Вертере” — идиллическая картина кормления детей Лоттой); это соседство проникнуто началом роста и обновления жизни. В идиллии дети часто являются сублимацией полового акта и зачатия, в связи с ростом, с обновлением жизни, со смертью (дети и старец, игра детей на могиле и т. п.). Значение и роль образа детей в идиллиях этого типа чрезвычайно велики. Именно отсюда, еще окутанные атмосферой идиллии, дети первоначально проникли в роман. Иллюстрацией к тому, что мы сказали о еде в идиллиях, может послужить известная идиллия Гебеля, переведенная Жуковским, — “Овсяный кисель”, хотя дидактика в ней несколько ослабляет силу древних соседств (в частности, соседства детей и еды)" (Бахтин М. М. Эпос и роман. СПб, 2000, с. 160-161). См. об этом: Лощилов И. Заметки к теме «Заболоцкий и Федоров» // Zbornik Matice srpske za slavistiku, 68, Novi Sad, 2005, s. 131-151. Существенно, что, сохраняя ритмико-интонационный строй, Заболоцкий меняет ситуацию «отец и дети» на «учитель и ученик».
       Об аллюзиях к древнеримской философской поэзии (см. об этом: Ермоленко Г.Н. Поэмы Н. Заболоцкого 1920-1930-х годов и древнеримская философская поэзия // «Странная» поэзия и «странная» проза: Филологический сборник, посвященный 100-летию со дня рождения Н.А. Заболоцкого. Новейшие исследования русской культуры. Вып. 3. М., Пятая страна, 2003, с. 129-137). Наряду с поэмами «Труды и дни» Гесиода и «Метаморфозы» Овидия, упоминавшимся в книге Н. Ростовцевой, исследователь указывает на «Георгики» Вергилия, и поэзию Горация.
       Античный мир с глубоким почтением относился к гаданиям по полету и по содержимому внутренностей птиц (ауспициям). В «земледельческой» поэме Гесиода «Труды и дни» перед принятиям ответственных решений рекомендуется всякий раз обращаться к птицегадателям. В Древнем Риме предсказаниями, основанными на манипуляциях с птицами, занимался специальный жреческий орган – коллегия авгуров.
       Вместе с тем, в поэме Заболоцкого встречаются реалии (упоминание шляпы и пароходов, например), которые невозможно приписать античности. Анахронизмы не только намекают на мифологию «вечного возвращения» (см.: Полякова С. «Комедия на Рождество Христово» Дмитрия Ростовского - источник «Пастухов» Н. Заболоцкого // Труды Отдела древнерусской литературы. Т.33. Древнерусские литературные памятники. Л., 1979, с. 385-387), но и «связывают центральное событие поэмы – «сеанс» препарирование голубя, превращающийся в трапезу-агапию людей и птиц – с категорией безумия; уместно вспомнить о «Гиппократовом романе»: «Этот роман входил в число приложений к “Гиппократову сборнику”. Это первый европейский роман в письмах, первый роман, имеющий своим героем идеолога (Демокрита) и, наконец, первый роман, разрабатывающий “маниакальную тематику” (безумие смеющегося Демокрита). Когда Гиппократ, приехав в Абдеры, посетил “безумного” Демокрита, он застал его сидящим около дома с раскрытой книгой в руках, а вокруг него лежали на траве птицы со вскрытыми внутренностями; оказалось, что он пишет работу о безумии и анатомирует животных с целью вскрыть местонахождение желчи, избыток которой он считает причиной безумия» (Бахтин М. М. Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М.: Советский писатель, 1990, с. 399-400).
       Вместе с тем, образ голубя в поэме строится с учетом символики, принятой в христианском мире (Дух Святый «в виде голубине»). О символике птицы в контексте всего творчества поэта см.: Красильникова Е.В. Птицы. Образные связи в поэзии Н. Заболоцкого // Поэтика и стилистка, 1988-1990. М., 1991, с. 165-172
       В статье И. Скоропановой выдвинута гипотеза о Максимилиане Волошине (у которого Заболоцкий был в гостях в Коктебеле в начале 1930-х годов), как о возможном прототипе героя поэмы, «философа-натуралиста» (Скоропанова И. Загадки поэмы «Птицы» Н.А. Заболоцкого // Николай Заболоцкий. Проблемы творчества: Материалы научно-литературных чтений. М.: Издательство литературного института им. А.М. Горького, 2005, с.102-112). Там же приводятся параллели с функционирующими в разных культурных ареалах образами Будды и Святого Франциска, беседовавших с птицами, а также Зангези из одноименной сверхповести Велимира Хлебникова. Этот ряд могло бы дополнить упоминание поэмы узбекского классика Алишера Навои «Язык птиц» (1499), где в аллегорической форме излагается эзотерическая доктрина суфиев.
       Из всех поэм Заболоцкого «Птицы» в наибольшей степени воплощают идею «монодрамы» Николая Евреинова: целостный образ мира воссоздается в восприятии и в слове единственного героя-протагониста. Имплицитно присутствующий в архитектонике поэмы образ второго героя («мальчика-ученика») связан с инициационным сюжетом и получает развитие в некоторых поздних стихотворениях (см., например, «Сон» 1953 года; см. об этом: Яблоков Е.А. В поисках души («Юбилейные» стихи Н. Заболоцкого начала 1950-х годов // «Странная» поэзия и «странная» проза: Филологический сборник, посвященный 100-летию со дня рождения Н.А. Заболоцкого. Новейшие исследования русской культуры. Вып. 3. М., Пятая страна, 2003, с. 156-166).
       В Записной книжке № 24 Хармса есть запись, относящаяся к апрелю или маю1933 года (лист 15):

[Птицы]
____________
Стихи
____________

Превращение Агафонова в навоз. Ты в нас.
птицы.
Славные это создания
отменный
Духи
Кику

(Хармс Д. Полное собрание сочинений: Записные книжки. Дневник. В 2-х книгах. Т. I. СПб, 2002, с. 443). В Записной книжке 27 на обороте листа 41 (конец лета 1933 г.) поверх рисунка, изображающего курительную трубку и в соседстве с записями, относящимися к поэме «Деревья»:

«МоМ» Н.А.З
Где Кöльн –
меньше
птицы
планеты
ходят своим чередом

       (Хармс Д. Полное собрание сочинений: Записные книжки. Дневник. В 2-х книгах. Т. II. СПб, 2002, с. 35). Неожиданное упоминание немецкого города Кёльна, возможно, связано с изданными там книгами по магии «Opusculum» (1506) «Bibiliotheca Magica» (1810), оказавшимися в сфере интересов Хармса (Т. I, с. 87-88).
       Имя «Агафон» и фамилия «Агафонов» (вероятно, «рабочее название» для протагониста поэмы), которую в романе К.К. Вагинова «Козлиная песня» носит «неизвестый поэт» » (см.: Вагинов К. Козлиная песнь: Романы. Сост. А.И. Вагиновой и В.И. Эрля, вступ. ст. Т.Л. Никольской. М.: Современник, 1991, с. 12-160) и встречающаяся у Заболоцкого в столбце «Испытание воли» (1931), в кругу обэриутов были связаны с идеей генеалогии и индексировали обобщенный образ «предка», сущность которого, подобно способна «вечно возвращаться» в поколениях потомков, подобно тому, как «прекрасный чайник англичан» возвращается в «Испытании воли» к своему хозяину. Ср. реплику Л. Липавского, запечатленную в «Разговорах»: «Почему ваши предки не завели себе щуки? У вас в аквариуме плавала бы фамильная щука, напоминая вам о всех живших до вас Агафонах» (Липавский Л. Исследование ужаса. М.: Ad Marginem, 2005, с. 362). В очерке «Ранние годы» (1955) Заболоцкий пишет о своем деде, которого звали Агафоном Яковлевичем Зáболотским (Заболоцкий Н.А. Собрание сочинений: В 3-х т. Сост. Е.В. Заболоцкой, Н.Н. Заболоцкого, предисл. Н.Л. Степанова, примеч. Е.В. Заболоцкой, Л. Шубина. Т. I. М., 1983, с. 494); см. о нём также: Заболоцкий Н.Н. Жизнь Н.А.Заболоцкого. Изд. 2-е, дораб. СПб, «Logos», 2003, с.11-13.
       Наряду с биографическими и генеалогическими контекстами имя концептуализируется у обэриутов на основании «культурной памяти». М.Б. Ямпольский трактует греческое имя «“Агатон” (agathon), или, как принято говорить в России, — “Агафон”. Агатон значит “благо” и в философской терминологии может пониматься как высший принцип бытия. Но Агафон — это и молодой трагический поэт, персонаж “Пира” Платона. В диалоге Платона он говорит об Эроте, как источнике творчества и связывает его с красотой и молодостью. “Эрот, — заявляет Агафон, — по природе своей ненавидит старость и обходит ее как можно дальше” [Платон. Пир, 195b / Пер. С.К. Апта // Платон. Соч.: В 3 т. Т. 2. М.: Мысль, 1970. С. 123]» (Ямпольский М. Беспамятство как исток: Читая Хармса. М.: Новое литературное обозрение, 1998, с.223). В то же самое время, в авторском примечании к эпизоду гадания из «Евгения Онегина» говорится: «Сладкозвучнейшие греческие имена, каковы, например: Агафон, Филат, Федора, Фекла и проч., употребляются у нас только между простолюдинами» (см. об этом: Гин Я.И. Из комментариев к «Евгению Онегину» // Временник пушкинской комиссии. Вып. 25. Спб, 1993, с. 135-143).
       Содержательная заметка о поэме на английском языке: Milner-Gulland R. Zabolotsky and «The Birds» // London Magazine, 10:12, 1971. Перевод на английский язык: Zabolotsky N. The Birds. Translated by Robin Milner-Gulland // Nikolay Zabolotsky. Selected poems: translated from the Russian. Edited by Daniel Weissbort. Manchester: Carcanet, 1999, pp. 107-112.

Ястребом быть я хотел бы, но тонки и немощны руки… Ср. в диалоге Григория Сковороды «Беседа, нареченная Двое, о том, что блаженным быть легко», построенном на символико-эмблематическом толковании образа птицы: «Израиль. Слушай, Фарра! Не желаешь ли быть кабаном? Фарра. Пропадай он! Я и верблюдом быть не хочу. Оленем быть я бы хотел, а лучше птицею» (Сковорода Г.С. Сочинения: В 2-х томах. Том I. [Серия «Философское наследие». Сост., пер. и обработка И.В. Иваньо и М.В. Кашубы. М.: Институт философии АН СССР, Мысль, 1973, с. 261).

Ну-ка, пичужки, скажите — / как на полете вы дышите? Ср.: «Насекомые имеют сквозные трубочки (трахеи), через которые течет воздух. Им недостает только воздушного насоса. Впрочем, нельзя ручаться, что его нет, хотя у некоторых насекомых. У птиц грудные мускулы пронизываются подобными же трубками, хотя механизм движения в них воздуха темен: не то струи воздуха текут в одном направлении, не то они колеблются взад и вперед, как в легких. Ясно только, что воздушное течение в этих трубках вызывается сокращением грудных мускулов при полете (когда именно и нужна огромная энергия)» (Циолковский К. Э. Растение будущего. Животное космоса. Самозарождение. Калуга: Издание автора, 1928, с. 16-17).

…голубя тонкие кости, органы, нервы, сосуды / кучкой лежат. Разрезанный ножиком острым… В 220-строчном варианте на эти два стиха (110-111) приходится точный композиционный центр поэмы. В 211-строчном «сердцевина» смещается на стих 106: «…кожу на ней заверни и сними, как перчатку. Смотрите…»

…вполне однородным составом / чудного тела мне представлялись… Ср.: «Магия рассматривает землю как живой организм. Для разъяснения этого положения, рассмотрим организм Земли параллельно с организмом человека, аналогичным ему, как и всё существующее» (Папюс. Практическая магия (Черная и Белая): В 3-х т. Т. I. СПб, 1913, с. 63)

За нею три облака, слившись, / Лаокоона приняли форму. Лаокоон — жрец Аполлона, который предупреждал троянцев об опасности, таящейся в недрах деревянного коня. За это Афина, покровительствовавшая грекам, послала двух гигантских змей, которые задушили Лаокоона вместе с двумя сыновьями. Сюжет о его гибели широко известен благодаря знаменитой скульптуре Агесандра, Атенодора и Полидора и красочному описанию во 2-й книге «Энеиды» Вергилия. Упоминая Лаокоона, Заболоцкий, возможно, отсылает также к трактату Г. Лессинга «Лаокоон, или О границах живописи и поэзии» (1766).

Караульщик / все в колотушку стучит: «Тук-тук-тук!» Образ отсылает не только к «музыке старого чистого леса» из начала поэмы («звук получается тоньше, а третий урчит колотушкой»), но и к столбцу «Меркнут знаки Зодиака» (1929): «Колотушка тук-тук-тук».

     Вчера с удивлением обнаружил, что в Сети НЕТ многократно издававшейся, но не вошедшей в Свод-58 поэмы Заболоцкого «Птицы». «Выкладываю» вместе с наброском комментария.
Subscribe

  • 14 октября. 60 лет без Заболоцкого

    [СЕМЕЙСТВО ХУДОЖНИКА] УТРЕННЯЯ ПЕСНЯ Могучий день пришел. Деревья встали прямо, Вздохнули листья. В деревянных жилах вода закапала. Квадратное…

  • «СТОЛБЦЫ»: ПАМЯТНИК ГЕНИАЛЬНОЙ КНИГЕ

    Издательство «Наука» в серии «Литературные памятники» выпустило одну из самых знаменитых поэтических книг в русской…

  • (no subject)

    Николай Заболоцкий. Столбцы / Изд. подгот. И.Е. Лощилов, Н.Н. Заболоцкий; Отв. ред. Н.В. Корниенко. М.: Наука, 2016 (Сер. «Литературные…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 16 comments

  • 14 октября. 60 лет без Заболоцкого

    [СЕМЕЙСТВО ХУДОЖНИКА] УТРЕННЯЯ ПЕСНЯ Могучий день пришел. Деревья встали прямо, Вздохнули листья. В деревянных жилах вода закапала. Квадратное…

  • «СТОЛБЦЫ»: ПАМЯТНИК ГЕНИАЛЬНОЙ КНИГЕ

    Издательство «Наука» в серии «Литературные памятники» выпустило одну из самых знаменитых поэтических книг в русской…

  • (no subject)

    Николай Заболоцкий. Столбцы / Изд. подгот. И.Е. Лощилов, Н.Н. Заболоцкий; Отв. ред. Н.В. Корниенко. М.: Наука, 2016 (Сер. «Литературные…