Игорь Лощилов (loshch) wrote,
Игорь Лощилов
loshch

«Деревья» по авторскому экземпляру корректуры невышедшего сборника «Стихотворения 1926-1932» [1-14]



ДЕРЕВЬЯ


Столбцы [Корректура 1933 <1-15>]
Столбцы [Корректура 1933 <16-30>]
К оглавлению сборника «Стихотворения 1926-1932»

<1>  Прогулка
<2>  Змеи
<3>  Меркнут знаки Зодиака
<4>  Отдых
<5>  Звезды, розы и квадраты
<6>  Лицо коня
<7>  Деревья
<8>  Обед
<9>  Семейство художника
<10> Лодейников
<11> Осень
<12> Венчание плодами
<13> Битва слонов
<14> Искусство
<15> Школа жуков
<16> Безумный волк
    1. Разговор с медведем
    2. Монолог в лесу
    3. Собрание зверей


ПРОГУЛКА

У животных нет названья —
кто им зваться повелел?
Равномерное страданье —
их невидимый удел.
Бык, беседуя с природой,
удаляется в луга,
над прекрасными глазами
стоят белые рога.
Речка девочкой невзрачной
лежит тихо между трав,
то смеется, то рыдает,
ноги в землю закопав.
Что же плачет? Что тоскует?
Отчего она больна?
Вся природа улыбнулась
как высокая тюрьма.
Каждый маленький цветочек
машет маленькой рукой.
Бык седые слезы точит,
стоит пышный, чуть живой.
А на воздухе пустынном
птица легкая кружится,
ради песенки старинной
своим горлышком трудится.
Перед ней сияют воды,
лес качается велик,
и смеется вся природа,
умирая каждый миг,

1929

ЗМЕИ

Лес качается прохладен,
тут же разные цветы,
и тела блестящих гадин
меж камнями завиты.
Солнце жаркое, простое
льет на них свое тепло.
Меж камней тела устроя,
они гладки как стекло.
Прошумит ли сверху птица,
или жук провоет смело, —
змеи спят, запрятав лица
в складках жареного тела.
И загадочны, и бедны,
спят они, открывши рот,
а вверху едва заметно
время в воздухе плывет.
Год проходит, два проходит,
три проходит. Наконец
человек тела находит —
сна тяжелый образец.
Для чего они? Откуда?
Оправдать ли их умом?
Но прекрасных тварей груда
спит, разбросана кругом.
И уйдет мудрец, задумчив,
и живет как нелюдим,
и природа, вмиг наскучив,
как тюрьма стоит над ним.

1929

МЕРКНУТ ЗНАКИ ЗОДИАКА

Меркнут знаки Зодиака
над просторами полей,
спит животное Собака,
дремлет птица Воробей.
Толстозадые русалки
улетают прямо в небо —
руки крепкие как палки,
груди круглые как репа.
Ведьма, сев на треугольник,
превращается в дымок,
с лешачихами покойник
стройно пляшет кекуок.
Вслед за ними бледным хором
ловят Муху колдуны,
и стоит над косогором
неподвижный лик луны.

Меркнут знаки Зодиака
над постройками села,
спит животное Собака,
дремлет рыба Камбала.
Колотушка тук-тук-тук,
спит животное Паук,
спит Корова, Муха спит,
над землей луна висит.
Над землей большая плошка
опрокинутой воды.
Леший вытащил бревешко
из мохнатой бороды,
из-за облака сирена
ножку выставила вниз,
людоед у джентльмена неприличное отгрыз.
Все смешалось в общем танце,
и летят во все концы
гамадрилы и британцы,
ведьмы, блохи, мертвецы.

Кандидат былых столетий,
полководец новых лет —
разум мой! Уродцы эти —
только вымысел и бред.
Только вымысел, мечтанье,
сонной мысли колыханье,
безутешное страданье —
то, чего на свете нет...

Высока земли обитель.
Поздно, поздно. Спать пора.
Разум, бедный мой воитель,
ты заснул бы до утра.
Что сомненья? Что тревоги?
День прошел, и мы с тобой —
полузвери, полубоги —
засыпаем на пороге
новой жизни трудовой.

Колотушка тук-тук-тук.
Спит животное Паук.
Спит Корова, Муха спит.
Над землей луна висит.
Над землей большая плошка
опрокинутой воды.
Спит растение Картошка.
Засыпай скорей и ты!

1929

ОТДЫХ

Отдых жизни непонятной —
маслодельня, белый дом!
Бык гуляет аккуратный,
чуть качая животом.
Дремлет кот на белом стуле,
под окошком вьются гули,
бродит тетя Мультатули,
звонко хлопая ведром.

Сепаратор, бог чухонский,
масла розовый король!
Укроти свой топот конский,
полюбить тебя позволь.
Дай мне два кувшина сливок,
дай сметаны полведра,
чтобы пел я возле ивок
вплоть до самого утра!

Маслодельни легкий стук,
масла маленький сундук,
что стучишь ты возле пашен,
там, где бык гуляет, важен,
что играешь возле нив,
стенку набок наклонив?

Спой мне, тетя Мультатули,
песню легкую как сон!
Все животные заснули,
месяц в небо унесен.
С белой лысиной затылка,
словно толстый херувим,
дремлет дядя Тыкавылка
перед домиком твоим.
Все спокойно. Вечер с нами!
Лишь на улице глухой
слышу, бьется под ногами
заглушенный голос мой.

1930

ЗВЕЗДЫ, РОЗЫ И КВАДРАТЫ

Звезды, розы и квадраты,
стрелы северного сиянья,
тонки, круглы, полосаты,
осеняли наши зданья.
Осеняли наши домы
жезлы, кубки и колеса,
в чердаках визжали кошки,
грохотали телескопы.
Но машина круглым глазом
в небе бегала напрасно —
все квадраты улетали,
исчезали жезлы, кубки.
Только маленькая птичка
между солнцем и луною
в дырке облака сидела,
во все горло песню пела: —
Вы не вейтесь, звезды, розы,
улетайте жезлы, кубки, —
между солнцем и луною
бродит утро за горами!

1930

ЛИЦО КОНЯ

Животные не спят. Они во тьме ночной
стоят над миром каменной стеной.

Рогами гладкими шумит в соломе
покатая коровы голова.
Раздвинув скулы вековые,
ее притиснул каменистый лоб,
и вот косноязычные глаза
с трудом вращаются по кругу.

Лицо коня прекрасней и умней.
Он слышит говор листьев и камней.
Внимательный! Он знает крик звериный
и в ветхой роще рокот соловьиный.

И, зная все, кому расскажет он
свои чудесные виденья?
Ночь глубока. На темный небосклон
восходят звезд соединенья.
И конь стоит как рыцарь на часах,
играет ветер в легких волосах,
глаза горят как два огромных мира,
и грива стелется как царская порфира.

И если б человек увидел
лицо волшебное коня,
он вырвал бы язык бессильный свой
и отдал бы коню. Поистине достоин
иметь язык волшебный конь.

Мы услыхали бы слова.
Слова большие, словно яблоки. Густые
как мед или крутое молоко.
Слова, которые вонзаются как пламя,
и в душу залетев, как в хижину огонь,
убогое убранство освещают.
Слова, которые не умирают
и о которых песни мы поем…

Но вот конюшня опустела,
деревья тоже разошлись,
скупое утро горы спеленало,
поля открыло для работ.
И лошадь в клетке из оглобель,
повозку крытую влача,
глядит покорными глазами
в таинственный и неподвижный мир.

1926

ДЕРЕВЬЯ

В жилищах наших
мы тут живем умно и некрасиво.
Справляя жизнь, рождаясь от людей,
мы забываем о деревьях.

Они поистине металла тяжелей
в зеленом блеске сомкнутых кудрей.

Иные, кроны поднимая к небесам,
как бы в короны спрятали глаза,
и детских рук изломанная прелесть,
одетая в кисейные листы,
еще плодов удобных не наелась
и держит звонкие плоды.

Так в равнодушном поле пустоты
мерцают нам удобные плоды.

Где завязь опоясывает венчик —
колышется пугливый огонек,
качается, мигает и маячит,
в прозрачной мякоти блестит,
а дерево как роженица стонет
и точно голое — поет вверху.

Нам непонятна эта глубина —
деревьев влажное дыханье.
Вон дровосеки, позабыв топор,
стоят и смотрят, тихи, молчаливы.
Кто знает — что подумали они,
что вспомнили и что открыли,
зачем, прижав к холодному стволу
свое лицо, неудержимо плачут?

Вот мы нашли поляну молодую,
мы встали в разные углы,
мы стали тоньше. Головы растут,
и небо приближается навстречу.
Затвердевают мягкие тела,
блаженно дервенеют вены,
и ног проросших больше не поднять,
не опустить раскинутые руки.
Глаза закрылись, времена отпали,
и солнце ласково коснулось головы.

В ногах проходят влажные валы,
уж влага поднимается, струится
и омывает лиственные лица —
земля ласкает детище свое.
А вдалеке над городом дымится
густое фонарей копье.

Был город осликом, четырехстенным домом,
на двух колесах из камней
он ехал в горизонте плотном,
сухие трубы накреня.
Был светлый день. Пустые облака
как пузыри морщинистые вылетали.
Шел ветер, огибая лес,
и мы стояли — тонкие деревья —
в бесцветной пустоте небес.

1926

ОБЕД

Мы разогнем усталые тела.
Прекрасный вечер тает за окошком.
Приготовленье пищи так приятно —
кровавое искусство жить!

Картофелины мечутся в кастрюльке,
головками младенческими шевеля,
багровым слизняком повисло мясо,
тяжелое и липкое, едва
его глотает бледная вода —
полощет медленно и тихо розовеет,
а мясо расправляется в длину
и — обнаженное — идет ко дну.

Вот луковицы выбегают,
скрипят прозрачной скорлупой
и вдруг, вывертываясь из нее,
прекрасной наготой блистают;
тут шевелится толстая морковь,
кружками падая на блюдо,
там прячется лукавый сельдерей
в коронки тонкие кудрей,
и репа твердой выструганной грудью
качается атланта тяжелей.

Прекрасный вечер тает за окном,
но овощи блистают словно днем.
Их соберем спокойными руками,
омоем бледною водой,
они согреются в ладонях
и медленно опустятся ко дну.
И вспыхнет примус венчиком звенящим
коротконогий карлик домовой.

И это — смерть. Когда б видали мы
не эти площади, не эти стены,
а недра тепловатые земель,
согретые весеннею истомой;
когда б мы видели в сиянии лучей
блаженное младенчество растений, —
мы, верно б, опустились на колени
перед кипящею кастрюлькой овощей.

1929

СЕМЕЙСТВО ХУДОЖНИКА

Могучий день пришел. Деревья встали прямо,
Вздохнули листья. В деревянных жилах
вода закапала. Квадратное окошко
над светлою землею распахнулось,
и все, кто были в башенке, сошлись
взглянуть на небо, полное сиянья.

И мы стояли тоже у окна.
Была жена в своем весеннем платье,
и на руках Никитушка сидел,
весь розовый и голый, и смеялся,
и глазки, полные великой чистоты,
смотрели в небо, где сияло солнце.

А там внизу — деревья, звери, птицы,
большие, сильные, мохнатые, живые,
сошлись в кружок и на больших гитарах,
на дудочках, на скрипках, на волынках
вдруг заиграли утреннюю песню
Никитушке — и все кругом запело.

И все кругом запело, так что козлик
и тот пошел скакать вокруг амбара.
И понял я в то золотое утро,
что смерти нет, и наша жизнь — бессмертна.

1932

ЛОДЕЙНИКОВ

Как бомба в небе разрывается
и сотрясает атмосферу —
так в человеке начинается
тоска, нарушив жизни меру.
Вокруг Лодейникова расположены
места глухой природы —
бегут животные, стреножены,
благоухают огороды.
А сам Лодейников на возвышении
сидит, поднявши руки,
и говорит: «В душе моей сражение
природы, зренья и науки.
Вокруг меня кричат собаки,
цветет в саду огромный мак, —
я различаю только знаки
домов, растений и собак.
Я тщетно вспоминаю детство,
которое судило мне в наследство
не мир живой, на тысячу ладов
поющий, прыгающий, думающий, ясный, —
но мир, испорченный сознанием отцов,
искусственный, немой и безобразный,
и продолжающий день ото дня стареть...
О, если бы хоть раз на землю посмотреть
и разорвать глаза и вырвать жилы!»
Так говорил Лодейников, и старожилы
глухих лесов — жуки — сошлись по одному
и, пальцы щекоча, ласкалися к нему.
Лодейников, закрыв лицо руками,
тихонько плакал. Вечер наступал.
Внизу, постукивая тонкими звонками,
шел скот домой и тихо лопотал
невнятные свои воспоминанья.
Травы холодное дыханье
струилось вдоль дороги. Жук летел.
Лодейников открыл лицо и поглядел
в траву. Трава пред ним предстала
стеной сосудов. И любой сосуд
светился жилками и плотью. Трепетала
вся эта плоть и вверх росла, и гуд
шел по земле. Прищелкивая по суставам,
пришлепывая, странно шевелясь,
огромный лес травы вытягивался вправо —
туда, где солнце падало, светясь.
И то был бой травы, растений молчаливый бой.
Одни, вытягиваясь жирною трубой
и распустив листы, других собою мяли,
и напряженные их сочлененья выделяли
густую слизь. Другие лезли в щель
между чужих листов. А третьи ка;к в постель
ложились на соседа и тянули
его назад, чтоб выбился из сил...
И в этот миг жук в дудку задудил.
Лодейников очнулся. Над селеньем
всходил туманный рог луны,
и постепенно превращалось в пенье
шуршанье трав и тишины.
Природа пела. Лес, подняв лицо,
пел вместе с лугом. Речка чистым телом
звенела вся как звонкое кольцо.
На луге белом
трясли кузнечики сухими лапками,
жуки стояли черными охапками —
их голоса казалися сучками.
Блестя прозрачными очками,
по лугу шел прекрасный Соколов,
играя на задумчивой гитаре.
Цветы его касались сапогов
и наклонялись. Маленькие твари
с размаху шлепались ему на грудь
и, бешено подпрыгивая, падали,
но Соколов ступал по падали
и равномерно продолжал свой путь.

Лодейников очнулся. Светляки
вокруг него зажгли свои лампадки,
и он лежал в природе словно в кадке —
совсем один, рассудку вопреки.

1932

ОСЕНЬ

1

В овчинной мантии, в короне из собаки,
стоял мужик на берегу реки,
сияли на траве как водяные знаки
его коровьи сапоги.
Его лицо изображало
так много мук,
что даже дерево — и то, склонясь, дрожало
и нитку вить переставал паук.
Мужик стоял и говорил:
— Холм предков мне не мил.
Моя изба стоит как дура,
и рушится ее старинная архитектура,
и печки дедовский портал
уже не посещают тараканы —
ни черные, ни рыжие, ни великаны,
ни маленькие. А внутри сооружения,
где раньше груда бревен зажигалась,
чтобы сварить убитое животное, —
там дырка до земли образовалась,
и холодное
дыханье ветра, вылетая из подполья,
колеблет колыбельное дреколье,
спустившееся с потолка и тяжко
храпящее.
Приветствую тебя, светило заходящее,
которое избу мою ласкало
своим лучом! Которое взрастило
в моем старинном огороде
большие бомбы драгоценных свекол!
Как много ярких стекол
ты зажигало вдруг над головой быка,
чтобы очей его соединение
не выражало первобытного страдания!
О солнце, до свидания!
Недолго жить моей избе:
едят жуки ее сухие массы,
и ломят гусеницы нужников контрфорсы,
и червь земли, большой и лупоглазый,
сидит на крыше и как царь поет.

Мужик замолк. Из торбы достает
пирог с говяжьей требухою
и наполняет пищею плохою
свой невзыскательный желудок.
Имея пару женских грудок,
журавль на циркульном сияет колесе,
и под его печальным наблюденьем
деревья кажутся унылым сновиденьем,
поставленным над крышами избушек.
И много желтых завитушек
летает в воздухе. И осень входит к нам,
рубаху дерева ломая пополам.

О, слушай, слушай хлопанье рубах!
Ведь в каждом дереве сидит могучий Бах
и в каждом камне Ганнибал таится.
бот наступает ночь. Река не шевелится.
Не дрогнет лес. И в страшной тишине,
как только ветер пролетает,
ночное дерево к луне
большие руки поднимает
и начинает петь. Качаясь и дрожа,
оно поет, и вся его душа
как будто хочет вырваться из древесины,
но сучья заплелись в огромные корзины,
и корни крепки, и земля кругом,
и нету выхода, и дерево с открытым ртом
стоит, сражаясь с воздухом и плача.

Нелегкая задача —
разбить синонимы: природа и тюрьма.
Мужик молчал, и все способности ума
в нем одновременно и чудно напрягались,
но мысли складывались и рассыпались
и снова складывались. И наконец, поймав
себя на созерцании растенья,
мужик сказал: «Достойно удивленья,
что внутренности таракана
на маленькой ладошке микроскопа
меня волнуют так же, как Европа
с ее безумными сраженьями.
Мы свыклись с многочисленными положеньями
своей судьбы, но это нестерпимо —
природу миновать безумно мимо».
И туловище мужика
вдруг принимает очертания жука,
скатавшего последний шарик мысли,
и ночь кругом, и бревна стен нависли,
и предки равнодушною толпой
сидят в траве и кажутся травой.

2

Мужик идет в колхозный новый дом,
построенный невиданным трудом,
в тот самый дом, который есть начало
того, что жизнь сквозь битвы обещала.
Мужик идет на общие поля,
он наблюдает хлеба помещенье,
он слушает, как плотная земля
готова дать любое превращенье
посеянному семени, глядит
в скелет машин, которые как дети
стоят, мерцая в неподвижном свете
осенних звезд, и важно шевелит
при размышлении тяжелыми бровями.
Корова хвастается жирными кровями,
дом хвалится и светом, и теплом,
но у машины есть иное свойство —
она внушает страх и беспокойство
тому, кто жил печальным бирюком
среди даров и немощей природы.

Мужик идет в большие огороды,
где посреди сияющих теплиц
лежат плоды, закрытые от птиц
и первых заморозков. Круглые, литые,
плоды лежат как солнца золотые,
исполненные чистого тепла.
И каждая фигура так кругла,
так чисто выписана, так полна собою,
что, истомленный долгою борьбою,
мужик глядит и чувствует, что в нем
вдруг зажигается неведомым огнем
его душа. В природе откровенной,
такой суровой, злой, несовершенной,
такой роскошной и такой скупой, —
есть сила чудная. Бери ее рукой,
дыши ей, обновляй ее частицы —
и будешь ты свободней легкой птицы
средь совершенных рек и просвещенных скал.
От мужика все дале отступал
дом прадедов с его высокой тенью,
и чувство нежности к живому поколенью
влекло его вперед на много дней.
Мир должен быть иным. Мир должен быть круглей,
величественней, чище, справедливей,
мир должен быть разумней и счастливей,
чем раньше был и чем он есть сейчас.
Да, это так. Мужик в последний раз
глядит на яблоки и, набивая трубку,
спешит домой. Над ним подобно кубку
сияет в небе чистая звезда,
и тихо все. И только шум листа,
упавшего с ветвей, и посредине мира —
лик Осени, заснувшей у клавира.

1932

ВЕНЧАНИЕ ПЛОДАМИ

Плоды Мичурина и кактусы Бербанка,
прозрачные как солнечная банка,
распределенные на кучи и холмы,
как вы волнуете безумные умы!
Как вы сияете своим прозрачным светом,
когда, подобные светилам и кометам,
лежите, образуя вокруг нас
красивых яблоков большие Вавилоны.
Кусочки солнц, включенные в законы
людских страстей, мы породили вас
для новой жизни и для высших правил.
Когда землей невежественно правил
животному подобный человек —
напоминали вы уродцев и калек,
висящих беспорядочною кучей;
вас червь глодал и, налетая тучей,
хлестал вас град по маленьким телам,
и ястреб — рощи царь — посередине ночи
выклевывал из вас сияющие очи
и морщил кожицу и соки леденил.

Преданье говорит, что Змей определил
быть яблоку сокровищницей знаний.
Во тьме веков и в сумраке преданий
встает пред нами рай — страна средь облаков,
страна, среди светил висящая, где звери
с большими лицами блаженных чудаков
гуляют, учатся и молятся химере,
и разговаривают. И посреди небес
стоит как башня дремлющее древо.
Оно — центр сфер и чудо из чудес,
и тайна тайн. Направо и налево
огромные суки поддерживают свод
густых листов. И сумрачно, и строго
сквозь яблоко лицо большое бога
глядит на нас и светом обдает.
………………………………………

Теперь, когда, соперничая с тучей,
плоды, мы вызвали вас к жизни наилучшей,
когда для вас построены дома,
чтоб расцвели зародыши ума,
чтоб мысли в вас окрепли и созрели,
чтобы глаза на совершенном теле
открылись, чтобы длинные листы
могли владеть пером, чтоб умные кусты
могли передвигать корнями как ногами,
чтоб из плодов вы сделались богами,
чтоб наша жизнь была сплошной плодовый сад, –
скажите мне — какой чудесный клад
несете вы поведать человеку?

Я заключил бы вас в свою библиотеку
я прочитал бы вас и вычислил закон,
хранимый вами, и со всех сторон
измерил вас, чтобы понять строенье
живого солнца и его кипенье.

О маленькие солнышки, о свечки,
зажженные средь мякоти! Вы — печки,
дающие глазам моим тепло.
Отныне все прозрачно и кругло
в моих глазах. Земля в тяжелых сливах,
и тысячи людей веселых и счастливых
в ладонях держат персики, и барбарис
вкруг шеи девушки висит и смотрит вниз.
Тут крепость яблоков, там башня из малины,
тут войско тыкв, тяжелых как снаряд,
и человечество с ногами исполина
лежит, беседуя с плодами наугад.
И новобрачные, едва поцеловавшись,
глядят на нас, из яблок приподнявшись,
и мы венчаем их, и тысячи садов
венчают нас венчанием плодов.

Когда Бербанк в курятнике лежал,
исследуя плодов первопричину,
он был Адам, который не бежал
от яблока, чтоб не упасть в пучину.
Он был Адам и первый садовод,
бананов друг и кактусов оплот,
и прах его, разрушенный годами,
теперь лежит, увенчанный плодами.

1932

БИТВА СЛОНОВ

Воин слова, по ночам
петь пора твоим мечам!

На бессильные фигурки существительных
кидаются лошади прилагательных,
косматые всадники
преследуют конницу глаголов,
и снаряды междометий
рвутся над головами как сигнальные ракеты.

Битва слов! Значений бой!
В башне Синтаксис — разбой.
Европа сознания
в пожаре восстания.
Невзирая на пушки врагов,
стреляющие разбитыми буквами,
боевые Слоны Подсознания
вылезают и топчутся
словно исполинские малютки.

Но вот, с рождения не евши,
они бросаются в таинственные бреши
и с человечьими фигурками в зубах
счастливо поднимаются на задние ноги.
Слоны Подсознания!
Боевые животные преисподней!
Они стоят, приветствуя веселым воем
все, все, что добыто разбоем.

Маленькие глазки Слонов
наполнены смехом и радостью.
Сколько игрушек! Сколько хлопушек!
Пушки замолкли, крови покушав.
Синтаксис домики строит не те,
мир в неуклюжей стоит красоте!
Деревьев отброшены старые правила,
на новую землю их битва направила.
Они разговаривают, пишут сочинения,
весь мир неуклюжего полон значения!
Волк вместо разбитой морды
приделал себе человечье лицо,
вытащил флейту, играет без слов
первую песню военных Слонов.

Поэзия, сраженье проиграв,
стоит в растерзанной короне.
Рушились башен столетних Монбланы,
где цифры сияли как будто полканы,
где меч силлогизма горел и сверкал,
проверенный чистым рассудком.
И что же? Сражение он проиграл
во славу иным прибауткам.

Поэзия в великой муке
ломает бешеные руки,
клянет весь мир, себя зарезать хочет,
то как безумная хохочет,
то в поле бросится, то вдруг
лежит в пыли, имея много мук.

На самом деле, как могло случиться,
что пала древняя столица?
Весь мир к поэзии привык,
все было так понятно,
в порядке конница стояла,
на пушках цифры малевала,
и на знаменах слово Ум
кивало всем, как добрый кум.

И вдруг какие-то Слоны,
и все перевернулось!
Поэзия начинает приглядываться,
изучать движение новых фигур,
она начинает понимать красоту неуклюжести,
красоту Слона, выброшенного преисподней.

Сраженье кончено. В пыли
цветут растения земли
и Слон, рассудком приручаем,
ест пироги и запивает чаем!

1931

ИСКУССТВО

Дерево растет, напоминая
естественную, деревянную колонну.
От него расходятся члены,
одетые в круглые листья.
Собранье таких деревьев
образует лес, дубраву.
Но определенье леса неточно,
если указать на одно формальное строенье.
Толстое тело коровы,
поставленное на четыре окончанья,
увенчанное храмовидной головою
и двумя рогами (словно луна в первой четверти),
тоже будет непонятно,
тоже будет непостижимо,
если забудем о его значении
на карте живущих всего мира.

Дом, деревянная постройка,
составленная как кладбище деревьев,
сложенная как шалаш из трупов,
словно беседка из мертвецов —
кому он из смертных понятен,
кому из живущих доступен,
если забудем человека —
кто строил его и рубил.

Человек, владыка планеты,
государь деревянного леса,
император коровьего мяса,
Саваоф двухэтажного дома —
он и планетою правит,
он и леса вырубает,
он и корову зарежет,
а вымолвить слова — не может!

Но я — однообразный человек —
взял в рот длинную сияющую дудку,
дул, и, подчиненные дыханию,
слова вылетали в мир, становясь предметами.
Корова мне кашу варила,
дерево сказку читало,
а мертвые домики мира
прыгали, словно живые.

1930

Продолжение [15-16]
К оглавлению сборника «Стихотворения 1926-1932»
Tags: Н. А. Заболоцкий: Rarites
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments