Игорь Лощилов (loshch) wrote,
Игорь Лощилов
loshch

Анатолий Тарасенков. (1933, 1935, 1938)



Ан. Тарасенков

Похвала Заболоцкому


                                                            Один в рогах, с собачьей мордой.
                                                            Другой — с петушьей головой,
                                                            Здесь ведьма с козьей бородой,
                                                            Тут остов, чопорный и гордый,
                                                            Там карла с хвостиком, а вот
                                                            Полужуравль, полукот.
                                                            Еще страшней еще чуднее:
                                                            Вот рак верхом на пауке,
                                                            Вот череп на гусиной шее
                                                            Вертится в красной колпаке.
                                                            Вот мельница в присядку пляшет
                                                            И крыльями трещит и машет:
                                                            Лай, хохот, пенье, свист и хлоп.
                                                            Людская молвь и конский топ!
                                                                                                                       А. ПУШКИН «Евгений Онегин».


        Дрогнут сирены на краю кривой эстрады, простирая к небесам свои эмалированные руки, от скуки закусывая бутербродом. Тут же расселась большая стая мясистых баб. Над бедной землей парит на женщине герой и стреляет из пистолета в воздух. Прислонясь к пустым бутылкам, спят над Обводным каналом бродяги. Девка водит на аркане свою пречистую собачонку, и та шелестит по дорожке своими грибными ногами. Роскошный мужик-апельсинщик торгует своим добром. Обо всем этом подробно рассказано в книге поэта Заболоцкого «Столбцы» (1929 г.).
        Какой богатый, сложный и прекрасный мир! Какое разнообразие характеров, как они все типичны, и как, типичны обстоятельства, в которых их дал поэт!
        Но истинный художник никогда не ограничивает своего взора людьми. Люди — дети природы. И он дает ее — мать-природу — во всем живом многообразии мира фауны, а также и флоры. Над нами с гиком пролетает, потрясая головой, журавель. Как-то поздно вечерком идет медведь продолговатый (вы заметьте: продолговатый! Как тонко подмечена в этом эпитете физиологическая конституция благородного животного, воспетого автором «Атта Троль»). В страшно диком беспорядке валяется природа, стоят две-три хаты над безумным ручейком, и над всем этим великолепием встает могучий образ сына земли, трудового крестьянина. Вы спрашиваете поэта, не сразу угадав в его облике знакомую фигуру:

        Нехороший, но красивый
        это кто глядит на нас?

        И поэт твердо и мужественно отвечает:

        То мужик неторопливый
        сквозь очки уставил глаз.

        Правда, еще темна и некультурна наша деревня, еще спят без улыбок младенцы, насквозь съеденные блохами, и ходит по вечерам продолговатый медведь. Но деревня, которую рисует нам поэт, уже вырвалась из старой духовной косности и идиотизма и решает проблемы духа и тела, справедливо полагая, что после смерти остается только порошок.
        Бравый солдат, который носился когда-то, лих; под пули пенье, разоблачает идеалистические
пережитки подкулачников и прочих врагов здравого смысла.
        Сознательный бык, сияя взором, разоблачает заодно с солдатом идеалистические пережитки своих товарищей па хлеву, советуя им читать произведения Велемира Хлебникова под названием «Доски судьбы». И в результате

       ...мир животный о небесами
        Так примирен прекрасно-глупо...

        Как хорошо все это описано в поэме Заболоцкого «Торжество земледелия» в журнале

<178>

«Звезда» № 2—3 за текущий год. Так и тянет читателя на берег безумного ручейка, чтобы обнять продолговатого медведя и весело поиграть с пышными собаками, которые, по заверениям автора, валяются среди хозяйских сапогов вышеописанной деревни.
        Пусть здесь кое-что немного преувеличено. Пусть культурный уровень благородных сельскохозяйственных животных еще не поднялся до понимания Хлебникова [нам кажется, что здесь Заболоцкий несколько повинен в лакировке действительности]. Пусть — предположим как крайность — вышеупомянутый солдат пил для утоления жажды пиво не из фиала, а об этом сообщено в эпилоге поэмы, — а даже из простой кружки! Пусть! Все равно нас искренне трогает и умиляет дивная картина просвещенного человечества и благоденствия на лоне природы. Пусть маловеры скажут, что рисуемая поэтом картина имеет налет идилличности, пусть придирчивые риторы обвинят поэта на основании приводимой строфы в излишнем умиротворении духа и неумеренных восторгах. Ведь вот она, действительность, так сочно и выпукло переданная поэтом:

        Крестьяне, сытно закусив,
        газеты длинные читают;
        тот бреет бороду, красив,
        а этот — буквы составляет.

        Младенцы в глиняные дудки
        дудят, размазывая грязь,
        а вечер, цвета незабудки,
        плывет по воздуху, смеясь.

        Ведь эти цари и боги земледельческих орудий, эти председатели многополья находят время даже для того, чтобы, сидя в овраге, объяснить собаке философию. Ведь даже осел, достигнув полного ума, воспевает [или по точному, хотя и немного архаичному — но не будем придирчивы — выражению поэта, «поет»] свободу.*
        Но не следует думать, что Заболоцким обойдены острые углы классовой борьбы, что он лакировщик и прекраснодушный гармонист.
В третьей главе Заболоцким показан враг. Это — кулак. Он хранит в своих тяжелых сундуках монеты с головами королей (повидимому, поэт намекает здесь на изображения знаменитых королей Alexandr’oв и Nikola’eв) и кокает медленные поклоны своим задумчивым божницам.
        И разве не вызывают в читателе искреннего пафоса развернутого соцстроительства последующие строфы, в которых поэт противопоставляет кулаку, владыке батраков, нашу страну в целом:

        Сквозь битвы, громы и трубы
        я вижу ток большой воды —
        Днепр виден мне, в бетон зашитый,
        огнями залитый Кавказ,
        железный конь привозит жито,
        чугунный вол привозит квас.

        Так характерна в истинно современном поэте эта чуткость к интересам широких трудящихся касс! Сколько силы чувства и незабываемого пафоса вложено им в образ паровоза, который под видом чугунного вола привозит квас вспотевшему населению! Квас, транспортируемый на великолепных сормовских богатырях,— вот кто, по мысли поэта, поможет ликвидации последнего капиталистического класса!
        Разве это не величественная картина?
        Некоторые возражения могут пойти по той линии, что солдат в эпилоге поэмы не имел права пить для утоления жажды пиво из своего фиала. Но это возражение было бы беспочвенным. Солдату пришлось выдержать упорную идеологическую борьбу с духами предков, которые поймали его в лесу и начали доказывать, что женщины по характеру присущей им природы должны заниматься деторождением.
        Мы не можем удержаться, чтобы не привести отрывок из их речей для того, чтобы была полностью уяснена вся та сила внутреннего сопротивления, которую мобилизовал в себе солдат, не желая поддаваться коварным теориям «предков»:

        Объясняем: женщин брюхо,
        очень сложное на взгляд,
        состоит жилищем духа
        девять месяцев подряд.

        Там младенец в позе Будды
        получает форму тела,
        голова его раздута,

        чтобы мысль в ней кипела,
        чтобы пуповины провод,
        крепко вставленный в пупок,
        словно вытянутый хобот
        не мешал развитию ног.

<179>

        И когда солдат со всей диалектико-материалистической последовательностью своего недюжинного ума резонно возражает им:

        Предки все это понятно,
        но, однако, важно знать,
        не пойдем ли мы обратно,
        если будем лишь рожать?

        Предки называют его недоноском рыжей клячи и приказывают соснам бить бедного солдата прямо в печень. Но стойкий борец на антирелигиозном, культурно-просветительном и многопольном фронте — он выдержал с помощью дружественных дубов и мух борьбу с предками:

       ...солдат, закрытый шлемом,
        застегнув свою шинель,
        возвышался, словно демон
        невоспитанных земель.
        И полуночная птица —
        обитательница трав,
        принесла ему водицы,
        ветку дерева сломав.

        Здесь в подлинном герое нашего времени Заболоцкий сумел в снятом, как говорят диалектики, виде воплотить лучшие черты буржуазно-феодального наследства. Лермонтовский «дух изгнанья» и великий корсиканец, русский богатырь и пустынник, которому пернатые доставляли целительную влагу,— все они растворились в образе великого солдата.
        Немощные риторы, бледные схематики, идеологически выдержанные виршеписцы, учитесь у подлинного поэта создавать образ героя нашего времени! Учитесь давать сильные характеры людей, не боящихся смотреть в лицо идеологической и физической опасностям и с успехом побеждать оные!
        А теперь о форме. Форма Заболоцкого — это содержательная форма, хотя, с другой стороны, она не есть само содержание, но в то же время содержит в себе эта содержание, хотя в сущности содержанием самой формы, как таковой, является сама форма.
        Итак, о форме Заболоцкого. У нас за последнее время развелось много поэтов, которые думают, что они создают самостоятельную форму. Вот, например, Луговской пишет философскими белыми стихами и думает, что все уже забыли «Вольные мысли» Александра Блока. А Пастернак — тот еще чище: просто рифмует строки, делая вид, как будто это до него не умели делать.
        Заболоцкий поступает иначе. Он прекрасно знает, что надо так использовать первоисточник, чтобы все видели, в чем тут дело. Хлебников подает дружескую руку Заболоцкому через отделяющее их друг от друга десятилетие небольшим. Можно сказать, конечно, что учитель выбран неудачный, что Хлебников, дескать, разлагал слово, был идеалистом, культивировал реакционную славянщину, но все это несущественно. Подумаешь, разве нельзя подражать Хлебникову, раз получается оригинально и смешно и никакая идеологическая мать не грозит в окно?
        Но не надо думать, что, у Заболоцкого есть в запасе один Хлебников,— Заболоцкий не чужд и Державину. Скажут, конечно, что, мол, Державин ложно-классик, реакционер, дидактик. А к чему, спрошу, его тогда в «Библиотеке поэтов» издают? Тоже не зря, а в помощь молодому поколению виршетворцев.
        Или опять же Бальмонт. Ведь какая музыка стиха была у человека, какой талант! А неблагодарные потомки его совсем забывать стали. Заболоцкий не из такого рода забывчивых родственников: он прямо и откровенно пишет в своем знаменитом стихотворении «Меркнут знаки зодиака»:

       ...Уродцы эти —
        только вымысел и бред.
        Только вымысел, мечтанье,
        сонной мысли колыханье,
        безутешное страданье —
        то, чего на свете нет.

        Иные поэты поступают несправедливо. Вот Маяковский, например, даже признавался, что он у Некрасова учился, а попробуйте в его творчестве найти настоящие примеры учебы у Некрасова — не найдете. Или Пастернак: человек клянется и божится Лермонтовым, а сам Лермонтов ни за что бы себя в пастернаковской лирике не узнал.
        Заболоцкий прямее и откровеннее. Раз уж учиться у Хлебникова — так на совесть; раз уж решил позаимствовать у Бальмонта — всем сразу видна, что это и есть Бальмонт. А как велико познавательное значение поэзии Заболоцкого! Ведь, читая его, получаешь удовлетворение и от Державина, и от Хлебникова, и от Бальмонта, и от самого Заболоцкого сразу. Един, как говорят, по существу, но учетверен в лицах. Да, Заболоцкий учится у классиков, но тем не менее Заболоцкий — новатор. Это бесспорно! Какие сложные и глубоко инте-

<180>

ресные опыты проделывает он, например, с ритмом. Например, вы читаете:

        Влекомый воздуха теченьем,
        столбик фосфора несется
        повсюду, но за исключеньем...

        Вы ждете продолжения этого великолепного четырехстопного ямба. Но поэт неожиданно вводит совсем no-новому звучащую строку, и строфа кончается так:

       ...того случая, когда о твердое разобьется.

        Что Сельвинский с его внедрением методов прозы в поэзию перед этим изумительным и неповторимым ритмическим ходом, ставящим на новую почву всю русскую метрику! И ведь этот пример в творчестве Заболоцкого не случаен и не единичен. Достаточно бегло пролистать его книгу «Столбцы», вышедшую еще в 1929 году, чтобы убедиться в этом. Как свободно, по-хозяйски обращается Заболоцкий со строфикой, с системой рифм! Вот, например, великолепное стихотворение «Офорт»:

        Покойник по улицам гордо идет,
        его постояльцы ведут под уздцы;
        он голосом трубным молитвы поет...—

вы ждете в четвертой строке какие-нибудь «зубцы» или «подлецы», но поэт дает совсем иное:

        и руки ломает наверх.

        Заболоцкий — весь под знаком новаторства. Он рвет с пустыми классическими традициями, учась у Державина и Бальмонта, одновременно решительно выбрасывает за борт современности обычную традиционную пошло-смысловую обывательскую ритмику и рифмовку и провозглашает свои, новые, невиданные в русском стихе принципы.
        Да, Заболоцкий огромный, подлинный и настоящий поэт-новатор. Многообразное чувствование мира в соединении с оригинальнейшей лексикой, ритмикой и прочими художественными аксессуарами создает неповторимость его поэзии.
        Заканчивая статью, мы еще раз хотим напомнить...
        Впрочем... статья не кончена. Ведь мы еще, в сущности, не выяснили, какова же ведущая идея творчества Заболоцкого, куда зовет нас поэт и за что он борется своими произведениями. Давайте снова перечтем «Торжество земледелия», давайте снова перелистаем «Столбцы», давайте повторим замечательные строки стихотворения «Меркнут знаки Зодиака»:

        Высока земли обитель,
        поздно, поздно. Спать пора!
        Разум, бедный мой воитель,
        ты заснул бы до утра.
        Что сомненья, что тревоги?
        День прошел и мы! с тобой
        полузвери, полубоги,
        засыпаем на пороге
        новой жизни трудовой.

        В сущности, почему именно «засыпаем» в таком неподходящем месте и в такое неподходящее время?.. Ведь занимается не очередная астрономическая заря, а заря новой эпохи... Стоит ли спать, Заболоцкий?..
        Разбросанная в диком беспорядке природа, безумный ручеек, продолговатый медведь, журавель, который летает с просветительным лозунгом в клюве, квас, перевозкой которого по преимуществу занимается социалистический транспорт, люди, объясняющие собаке философию, осел, который, достигнув полного ума, поет в хлеву свободу [мы упорно придерживаемся первого варианта]...
        Что это? Борьба с трехпольем? Коллективизация? Социалистическое земледелие?
        Да, по теме как будто так...
        Но почему поставлены на одну доску борец за новое земледелие, этот странный солдат с быком, который ведет в хлеву разъяснительно-воспитательную работу?
        Не слишком ли «однобокая» картина получается у Заболоцкого? Не искажены ли здесь некоторые «детали» реальной действительности? Почему нам дико смешно читать о торжестве социалистического земледелия? Почему крестьяне из «колхозов-городов» выглядят такими, в сущности, мягко выражаясь, неумными субъектами, и зачем им надо разъяснять собаке философию и дивиться тому, что они сами «нагородили», как выражается поэт?
        Почему?..
        А теперь давайте кончать этот веселый маскарад. Зажжем в зале свет. Все лампочки. Давайте сорвем маски, смоем румяна и сурьму.
        Костюмерная Державина и Хлебникова забрала взятые напрокат наряды; ушли актеры... Церковные служители увели дрессированных зверей.
        Вы видите: вот стоит он на сцене — главный механик и режиссер только что разыгранного фарса, маленький человечек со взглядом, инока

<181>

с картины Нестерова. Он постарел, оброс бородой и завел честную канцелярскую толстовку. Он тихонько улыбается из-под мохнатых бровей.
        Ба, да это, кажется, старый знакомый... Разве не его мы видели этой весной в одном из колхозов Северного Кавказа? Он вписывал трудодни в толстую, большую книгу. У одного из колхозных лодырей и пьяниц оказалось по этим записям ровно столько же трудодней, сколько у двух ударниц, вместе взятых, у двух красных партизанок-пулеметчиц... Мы разоблачили его и выгнали из колхоза.
        Наша бригада перебралась на Среднюю Волгу. Он, сам того не зная, следовал за нами. Мы обнаружили его в одной из самарских деревушек в роли хранителя колхозного инвентаря...
        Почему-то все хомуты и сбруя оказались смазанными свежей лошадиной кровью, от запаха которой прядали ушами жеребцы и кобылы, дико раздувая ноздри, рвали упряжь и ржали, уносясь в разные стороны.
        Человечек стоит на пустой сцене и улыбается... Он переплел указательные, безымянные и средние пальцы обеих рук и медленно вращает друг вокруг друга большие.
Нужны ли особые аргументы для доказательств той простой и очевидной истины, что рука именно этого человечка дергала веревки, от движения которых прыгали куклы этого вздорного балагана? Он притворился юродивым, инфантильным сказочником и разыграл перед нами хитрый и гнусный пасквиль на коллективизацию.
        Он представил величайшую в мире борьбу людей как бессмысленное и вздорное времяпрепровождение. Он плясал, гаерствовал, высовывал язык, отпускал скабрезные шуточки там, где речь шла о деле, руководимом ленинской партией, руководимом ее вождем, стальным большевиком со стальным именем.
        Зачем были нужны все эти продолговатые медведи, безумные ручейки и ослы, достигнувшие полного ума и поющие свободу в своем хлеву? Зачем нужна была имитация новаторства, на поверку оказывающегося заплесневелой архаикой?
        Давайте ответим на этот вопрос в стиле нашей действительности, в стиле беспощадного социалистического реализма:
        Поэма «Торжество земледелия» — кулацкая поэма.
        Мы строим новый социалистический мир с ясным, разумным планом в руках, вооруженные всей сокровищницей человеческих — мысли, знания, техники.
        Естественно, что одна из новых масок остатков последнего капиталистического класса будет маской юродства, балаганного шаманства и кривляния. Кулак надевает эту маску потому, что дело его класса окончательно скомпрометировано в глазах многомиллионных масс трудящихся, потому, что по непреложным историческим законам гибнущий класс обращается за помощью к юродству и чертовщине. Это маска последней самозащиты и последних попыток перейти в контратаку на отдельных участках фронта.
        Эта маска должна бить сорвана.

____________________________

* Это — цитата по первому варианту («Звезда» № 10, 1929 г.), в варианте 1933 г. слово «свобода» заменено «природой».

Тарасенков Ан. Похвала Заболоцкому // Красная новь, 1933, № 9. С. 177-181.,

Анатолий Тарасенков

Из статьи «ГРАФОМАНСКОЕ КОСНОЯЗЫЧИЕ»


         «Высокое косноязычие тебе даруется, поэт»,— писал поэт эстетского направления буржуазной поэзии Николай Гумилев. Поэт и косноязычие — синонимы для буржуазной поэзии эпохи исторического упадка класса. Язык живой повседневно и язык поэзии — два разных языка. Энгельс в своей работе «положение рабочего класса в Англии» говорил о том, что язык, на котором говорят рабочие, бесконечно далек от языка буржуазии. Еще резче это различие сказывается, если сравнить разговор язык рабочего и язык буржуазной поэзии. Такой разрыв необходимость для искусства империализма. Он помогает одурачиванию мелкобуржуазных масс, он культивирует в: слое читающей интеллигенции представление об ее «избранности» и надземности.
         Наши требования к языку художественной литературы замечательно выражены в последних, широко известных статьях Горького, напоминать и цитировать которые уже нет надобности. Нo о сравнительно узкой области литературного языка — языке поэтическом — говорить надо еще много и подробно.

         <…>

         Наши требования к языку художественной литературы замечательно выражены в последних, широко известных статьях Горького, напоминать и цитировать которые уже нет надобности. Нo о сравнительно узкой области литературного языка — языке поэтическом — говорить надо еще много и подробно.

         <…>

         Все еще в некоторых литературных кругах считается хорошим поэтическим тоном говорить туманно и непонятно. И если «старое» поколение буржуазных поэтов — вроде Мандельштама — умеет этот специфический поэтический «туман» преподносить в очень утонченных и «приятных» формах и, обращаясь к поэтическому югу Нахтигалю {т. е. соловью), просить дать ему судьбу Пилада «и вырвать ненужный ему более язык (ибо «звук сузился; слова кипят, бунтуют») <1>, — то теперь уже косноязычие стало уделом поэтов очень третьесортных. Таков, например, Михаил Троицкий, выпустивший в конце 1934 года книжку «Три поэмы». О нем и будет итти речь в настоящей заметке.
         Михаил Троицкий поэт — совсем не буржуазный. Он стоит, как водится, на платформе советской власти. Первая его поэма «Поход в Индию» должна, по замыслу автора, в отрицательном свете показывать старую царскую армию и ее полковых попов, предпринимавших попытки завоевания Индии. Вторая — «Чортов мост» посвящена разоблачению Суворова (тема, правда, не жгуче актуальная, но не оставляющая сомнений в политической направленности творчества Троицкого). Третья — «Поэма о машинисте» — героику красного машиниста в эпоху гражданской тем не менее мы со всею настойчивостью утверждаем, что поэмы отразили в себе один из вреднейших буржуазных предрассудков, еще распространенных среди части наших поэтов.

         <…>

         Почему поп в предыдущей поэме назван «толстеющим грустителем»?
         Нет, все это не прямая поэтическая беспомощность, а беспомощность нарочитая, являющаяся своеобразным «поэтическим» кокетством. Что это так — убеждают прямые подражания Троицкого Заболоцкому, поэту, юродивая манерность которого известна. Одна из героинь Троицкого прямо так и «идет на мелких ножках», а у каменного степного идола вдруг неожиданно обнаруживается «добродушный живот». Или еще подражания Троицкого Заболоцкому, на этот раз проявляется не в характере «потрясательного» эпитета, а в ритме строфы, оглупленном восприятии действительности:

         Люди воют, людям тоже
         В этот полдень тяжело...
         Они щепотки пальцев сложат,
         Кладут на лоб и на живот.

         Две вторые строчки строфы — «совсем из другой оперы», нежели первые две. Именно так и писал Заболоцкий еще шесть лет тому назад:


         Подходит к девке именитой
         мужик роскошный, апельсинщик,
         он держит тазик разноцветный,
         в нем апельсины аккуратные лежат.

         Разница только, в том, что Заболоцкий упражнялся в своем юродстве с некоторой долей своего скромного (и очень преувеличенного некоторыми критиками, например, Е.Ф. Усиевич) шутовского таланта, а Троицкий то же самое проделывает скучно и бездарно.

         <…>

         Не стоит писать (М. Троицкий), редактировать (Н. Браун) и издавать (Издательство писателей в Ленинграде) такие поэмы. Лучше уж их совсем не писать! Есть ведь много других профессий. Болтливому же косноязычию не место в советской поэзии. С ним надо бороться. Его надо добить.

Тарасенков А. Графоманское косноязычие // Знамя, 1935, № 1. С. 192-197.,

Анатолий Тарасенков

Из статьи «НА ПОЭТИЧЕСКОМ ФРОНТЕ»


<…>

         Недостаточно еще удачными представляются мне попытки Заболоцкого перейти от своей прежней, нарочито инфантильной манеры и пустяковых тем, характерных для «Столбцов», — к большим поэтическим темам современности и заговорить новым языком. Холодная торжественность, искусственная старомодность, одописность сковывает ряд талантливых вещей Заболоцкого, — «Север», «Седов», «Горийская симфония». Все еще не может Заболоцкий отказаться от своей странной «натурфилософии», от нарочитого оригинальничанья. Ему предстоит еще большой и сложный путь поэтического перевооружения.

<…>

         Советская поэзия насчитывает немало побед и достижений. Есть все основания полагать, что ее дальнейшее развитие, идущее в общем русле движения советской культуры, советского искусства, принесет свои богатые и полноценные плоды. Залог этого — мудрое и неустанное сталинское руководство нашей литературы со стороны коммунистической партии, которая, критикуя, выправляет промахи и ошибки, борясь с групповщиной, разоблачая и выкорчевывая из литературы всевозможную агентуру врага, ведет наше искусство за собой, включая его в великое дело борьбы за коммунизм.

Тарасенков А. На поэтическом фронте // Знамя, 1938, № 1, с.252-267. С. 266, 267.
Tags: прижизненная советская критика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment