Анна Ахматова и Лидия Чуковская о Н.А. Заболоцком

Лидия Чуковская

Из «ЗАПИСОК ОБ АННЕ АХМАТОВОЙ»

      Помолчали. Когда она долго молчит — я уже научилась понимать, — она готовится. И в самом деле: черный обряд. Замок и дверь<1>.
__________________________

      <1> Записала, дала мне запомнить и сожгла стихотворение:

      И вот, наперекор тому,
      Что смерть глядит в глаза, —
      Опять по слову твоему Я голосую за.
      То, чтоб дверью стала дверь,
      Замок опять замком,
      Чтоб сердцем стал угрюмый зверь
      В груди... А дело в том,
      Что суждено нам всем узнать,
      Что значит третий год не спать,
      Что значит утром узнавать,
      О тех, кто в ночь погиб.
            сб. «Памяти А.А»

      Читая мне это стихотворение, А.А. произнесла эпиграф, сказав: «В лесу голосуют деревья. Н. Заболоцкий». Сколько я ни искала впоследствии у Заболоцкого эту строку — я ее не нашла... Оказывается (на что обратил мое внимание Вяч.Вс. Иванов), А.А. вольно или невольно проредактировала для эпиграфа строки из стихотворения Заболоцкого «Ночной сад», из первоначального варианта:

      И души лип вздымали кисти рук,
      Все голосуя против преступлений.

            «Литературный современник», 1937, № 3.

      В Советском Союзе это стихотворение Ахматовой опубликовал впервые РД. Тименчик в журнале «Даугава» (1987, №9, с. 125).

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3-х томах. Т. 1: 1938-1941. М.: Согласие, 1997. С. 121.

      3 января 1957 <…>

      Я спросила о стихах Заболоцкого в «Литературной Москве» и «Дне Поэзии». Анне Андреевне понравился «Чертополох» и очень не понравилось «Прощание с друзьями». <1>
      — Оскорблено таинство смерти. Разве можно в такой тональности говорить о погибших. <2>
      Потом:
      — Я только теперь узнала, за что меня терпеть не может Заболоцкий. Ему, видите ли, не нравятся мои стихи! Ну и что же? Можно не любить стихи поэта и любить его самого. Вот Николай Иванович Харджиев, один из моих друзей ближайших, а он не любит моих стихов. Нет, это великая пошлость: не любить человека, если не нравятся его стихи.
      (Я утаила, что весьма часто бываю сама повинна в этой великой пошлости.)
__________________________

      <1> «Литературная Москва», сб. второй, 1956.
      <2> Стихотворение нежное, любящее, братское. Начинается так:

      В широких шляпах, длинных пиджаках,
      С тетрадями своих стихотворений,
      Давным-давно рассыпались вы в прах,
      Как ветки облетевшие сирени.

      Но, быть может, Анне Андреевне оскорблением «таинства смерти» показались строки:

      Спокойно ль вам, товарищи мои?
      Легко ли вам? И всё ли вы забыли?
      Теперь вам братья - корни, муравьи,
      Травинки, вздохи, столбики из пыли.

      («День поэзии, М., 1956)

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3-х томах.Т. 1: 1938-1941. 121. Т. 2: 1952-1962 гг. М.: Согласие, 1997. С. 237, 677.

      27 января 57

      Бешеная речь Анны Андреевны против «Старой актрисы» Заболоцкого. Она вычитала в этом стихотворении нечто такое, чего, на мой взгляд, там и в помине нет.
      — Над кем он смеется? Над старухой, у которой известь в мозгу? Над болезнью? Он убежден, что женщин нельзя подпускать к искусству — вот в чем идея! Да, да, там написано черным по белому, что женщин нельзя подпускать к искусству! Не спорьте! И какие натяжки: у девяностолетней старухи — десятилетняя племянница. Когда поэт высказывает ложную мысль — он неизбежно провирается в изображении быта.
      Она не давала отвечать, она была в бешенстве. Другого слова я не подберу.
      — Где там написано, что старухе девяносто лет? А девочке десять? — успела я только спросить.
      Ответом был гневный взгляд.
      Придя домой, я перечитала «Старую актрису». Ни из чего не следует, что старухе девяносто. Очень может быть, ей семьдесят, а девочке тринадцать. И соль рассуждения заключена здесь вовсе не в женщинах, за которых так обиделась Анна Андреевна (женщин нельзя, мол, подпускать к искусству), а в том, что великий художник не всегда бывает образцом нравственности. Женщина ли, мужчина — а вопрос стоит старый, пушкинский: совместимы ли гений и злодейство, талант и скаредность?

      Разве девочка может понять до конца,
      Почему, поражая нам чувства,
      Поднимает над миром такие сердца
      Неразумная сила искусства! <1>

      Меня, признаться, в стихах Заболоцкого беспокоит нечто другое. Он, конечно, поэт и, конечно, поэт замечательный. Самобытность его сказалась в «Столбцах» — правда, самобытность, не очень для меня привлекательная, но это не важно. Потом наступил другой период, и многие его стихи созданы в так называемой «классической традиции». И вот тут какой-то червячок меня гложет. «То флейта слышится, то будто фортепьяно». Поступь Державина, голос Баратынского, интонация Тютчева — и за всеми этими чужими голосами, где-то в самой глуби, нота Олейникова. Не самая ли родная ему? Читаю какое-нибудь великолепнейшее стихотворение и думаю: а может быть, это пародия? Настоящий ли это пафос или ложный? Вспоминаю, например, сразу мне запомнившиеся его стихи Кирову — «всерьез» они или «нарочно»?

      Но видел я дальние дали,
      И слышал с друзьями моими,
      Как дети детей повторяли
      Его незабвенное имя.
            И мир исполински прекрасный
            Сиял над могилой безгласной
            ……………….

      В холодных садах Ленинграда,
      Забытая в траурном марше,
            Огромных дубов колоннада
            Стояла, как будто на страже.

      Эта важность огромных дубов, эта величавость ха — она явилась откуда-то из не нашего века. А такие, например, стихи?

      Могучий день пришел...

      Или:

      Суровой осени печален поздний вид...

      Или:

      Так вот она, гармония природы,
      Так вот они, ночные голоса!
      Так вот о чем шумят во мраке воды
      О чем, вздыхая, шепчутся леса!

      Кто это написал?
      Ахматова тоже работает в классической традиции, но она видоизменяет, продолжает ее, а у Заболоцкого классический стих — это словно слепок с мертвой руки. А иногда, быть может, и пародия.
      Когда я читаю подобные стихи Заболоцкого, мне порою вспоминается Олейников, в шутку и всерьез объясняющийся в любви. Идиоткой была бы та дама, которая приняла бы эти объяснения за настоящие, хотя и голос, и слова, и глаза оставались вполне серьезными. В самых своих великолепных стихах Заболоцкий умеет быть неискренним, а то и попросту лгать. Я вела трудную борьбу за напечатание поэмы «Творцы дорог», и выиграла ее, и горжусь этим, но ведь в поэме — ложь.
      Подлинная сила Заболоцкого, на мой взгляд, не в таких строках, важных и пышных, откуда-то из торжеств XVIII века, не в таких:

      Угрюмый Север хмурился ревниво,
      Но с каждым днем все жарче и быстрей
      Навстречу льдам Берингова пролива
      Неслась струя тропических морей.
      Под непрерывный грохот аммонала,
      Весенними лучами озарен,
      Уже летел, раскинув опахала,
      Огромный, как ракета, махаон.

— не в таких, хотя я знаю им цену, и боролась за них... Подлинность Заболоцкого мне слышится как раз в «Старой актрисе», в «Некрасивой девочке», в маленьком «У моря», в любимейших моих «Журавлях» (подлинность, сердечность при той же классичности) и, конечно, в «Скворце», хотя тут захлебывающийся от счастья стих безусловно отдает Пастернаком.

      И такой на полях кавардак,
      И такая ручьев околёсица,
      Что попробуй, покинув чердак,
      Сломя голову в рощу не броситься!
      Начинай серенаду, скворец!
      Сквозь литавры и бубны истории
      Ты — наш первый весенний певец
      Из березовой консерватории.
      Открывай представленье, свистун!
      Запрокинься головкою розовой,
      Разрывая сияние струн
      В самом горле у рощи березовой.
__________________________

      <1> А на поверку вышло, что «Старую актрису» А. А. поняла глубже, чем я, и что спорила я с ней напрасно. Летом 1969 г. Борис Абрамович Слуцкий, в Переделкине, за столом у Корнея Ивановича, коснувшись в разговоре мельком «Старой актрисы», произнес: «Николай Алексеевич полагал, что искусство — не бабье дело».

Там же, с. 242-245.

      14 сентября 1957 <…>

      Анна Андреевна весьма светски поддерживала беседу, но вдруг, посреди неоконченной фраз, поднялась и, не дав мне даже допить чашку, повелительно увела обратно к себе: «Идемте договаривать!»
      О чем бы это? Оказывается, о Заболоцком, о котором мы и не начинали. Обсудить его сборник. <1>
      — Прочли? Ну, говорите, что вы думаете об этой книге.
      Я перечислила стихи, которые мне полюбились: «Уступи мне, скворец, уголок», «Журавли», «Чертополох», «Некрасивая девочка», «Лебедь в зоопарке», «Старая актриса», «В кино», «У моря», «На рейде», «Гроза», — в общем, многое.
      — Ваш список, насколько я могу припомнить, верен, — сказала Анна Андреевна с некоторой небрежностью,— кроме «Старой актрисы» и «Некрасивой девочки». Но я спрашиваю вас не о стихах, а о книге.
      О книге я сказала, что в ней слышится то Ломоносов, то Державин, то Олейников, то Пастернак, то Некрасов... И кое-что холодно.
      — Да ведь это страшная книга! — бурно заговорила Анна Андреевна. — Просто страшная. В ней встречаются хорошие стихи, это правда, но нет лица поэта, нет лирического героя, нет эпохи, нет времени... Грузия вся насквозь переводная... Правильно говорит Маршак, что поэзия Заболоцкого выросла на обломках русской классики... И, как хотите, Лидия Корнеевна, а строка «Животное, полное грез» — это, в своем роде, «мое фамилие».
      Покончив с Заболоцким, Анна Андреевна показала мне толстенную книгу какой-то болгарской поэтессы: Ахматовой предстоит очередная переводческая деятельность.
__________________________

      <1>Заболоцкий Н. Стихотворения. М.: Гослитиздат, 1957.

Там же, с. 261-262.

      5 апреля 58 <…>

      Я принесла с собой второй номер журнала «Москва». Мне не терпелось показать Анне Андреевне «Последнюю любовь» Заболоцкого и, главное, отрывок из поэмы Самойлова — единственные до сих пор стихи о войне, кроме, быть может, «Дома у дороги», которые взяли меня за сердце. Стихи большого поэта.
      Мария Сергеевна и Юлия Моисеевна ушли не то к Нине, не то говорить по телефону, а я прочла Анне Андреевне вслух «Последнюю любовь». Ей не понравилось. Она прочитала сама, глазами — не понравилось опять. Нападки ее оказались, как всегда, совершенно неожиданными и на этот раз к тому же непостижимыми для меня.
      — При чем тут шофер? — говорила она сердито. — Почему я должна смотреть на влюбленных глазами шофера? Ведь не смотрел же Блок на «две тени, слитых в поцелуе», глазами лихача!.. Второе стихотворение гораздо лучше: чистое, поэтическое, прекрасное. А третье — тоже хорошее, но уже было. Это уже было.
      Я прочитала еще раз строки из «Последней любви»:

      И они, наклоняясь друг к другу,
      Бесприютные дети ночей,
      Молча шли по цветущему лугу
      В электрическом блеске лучей.

      Бесприютные дети ночей! Такие найти слова для влюбленных.
      Нет. Ничто не помогло.
      Вернулись в комнату Мария Сергеевна и Юлия Моисеевна, приехала Эмма. Не знаю, как мы все уместились. Анна Андреевна каждой гостье давала прочесть «Последнюю любовь» и каждой толковала про шофера. Я изо всех сил пыталась понять ее мысль, но так и не поняла, почему поэт не имеет права взглянуть на своих героев со стороны, чужими глазами? Здесь это даже необходимо — взглянуть со стороны! — потому что в самый замысел стихотворения входит неведение героев об их будущем. Но гибельность будущего ясно начертана на их лицах, на цветах уходящего лета, и усталый старый человек, посторонний, читает эти письмена. Здесь все дело именно в неведении и ведении, а кто ведает — шофер ли, прохожий? не все ль равно? Сравнение с Блоком неправомерно: потому что все блоковские стихи о мчащемся лихаче — есть сами по себе стихи о гибели. Герой и сам знает, что рысак мчит его в гибель.

      Над бездонным провалом в вечность,
      Задыхаясь, летит рысак.

      Вот она, гибель:

      И стало все равно, какие
      Лобзать уста, ласкать плеча,
      В какие улицы глухие
      Гнать удалого лихача...

      Или:

      Болотистым, пустынным лугом
            Летим. Одни.
      Вон, точно карты, полукругом
            Расходятся огни
      Гадай, дитя, по картам ночи,
            Где твой маяк...
      Еще смелей нам хлынет в очи
                  Неотвратимый мрак.

      Ночной мрак — гибель, и герой сам это знает, а герои Заболоцкого — нет. За них знает шофер.

      А машина во мраке стояла
      И мотор трепетал тяжело,
      И шофер улыбался устало,
      Опуская в кабине стекло.
      Он-то знал, что кончается лето,
      Что подходят ненастные дни,
      Что давно уж их песенка спета, —
      То, что, к счастью, не знали они.

      Никакие мои доводы и цитаты не помогали. Анна Андреевна с раздражением твердила одно: ну при чем тут шофер?
      — Да ведь этот шофер — отчасти сам автор, — сказала я наконец. — Автор, который раздвоился и глядит на себя со стороны.
      Ладно, отложили Заболоцкого. <…>

Там же, с. 293-295.